АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 51

Он замолчал, тяжело дыша. Он сам, добровольно, выложил мне все, что я хотел знать, приняв мой интерес за глупую формалистику юриста-недоучки.

— Понимаю, — медленно произнес я, глядя в пол. — Значит, никаких внешних повреждений, следов борьбы или… чего-то инородного, что могло бы заставить полицию усомниться в естественном ходе событий?

— Какие повреждения? Бог с вами! — Штольц нервно рассмеялся. — Человек просто упал, сердце встало. Причина могла быть какой угодно, но Сергей Аполлонович просил написать «горячку», чтобы не было досужих сплетен. Я осмотрел тело при опекуне и горничной, констатировал смерть и тут же выписал предварительное заключение. Тиф так тиф, бумага все стерпит.

Я встал. Улыбка сошла с моего лица. Я получил всё, что нужно. Тифа не было. Вскрытия не было. Смерть была скоропостижной, и опекун выбрал удобный диагноз.

— Благодарю вас, герр Штольц, — я взял со стола свежеподписанное справку о добром здравии и ясном рассудке. — Вы рассеяли мои сомнения. Это действительно был просто акт гуманизма. Я восхищен вашей практической хваткой.

Штольц облегченно выдохнул и даже попытался похлопать меня по плечу, но я ловко отстранился, надевая котелок.

— Не стоит благодарности. И… юноша, — добавил он, чуть прищурившись, — не ворошите прошлое. Это вредно для душевного здоровья, о котором я только что выдал вам справку.

— Непременно последую вашему совету, — усмехнулся я, выходя в коридор.

Доктора Лебедева я застал на крыльце его дома. Он только что вернулся из полицейского управления, и лицо его, обычно спокойное и ироничное, несло на себе печать усталости и облегчения одновременно. Марья впустила нас внутрь, и доктор жестом пригласил меня следовать за собой в свой кабинет.

Он швырнул на стол сюртук и потянулся к графину с водой.

— Ну что ж, Аркадий Ильич, — выдохнул он, вытирая усы платком, — кажется, ваша фортификация выдержала. Следователь бумаги принял, вопросами не мучил, больше всё о том прохвосте Жюле выспрашивал. В «Якорь» отзыв свидетельства я отправил заказным письмом с уведомлением. Теперь, бог даст, обойдется без каторги.

— Вы всё сделали верно, Николай Степанович, — начал я. — Но позвольте спросить, а что дальше? Вы засвидетельствовали свою невиновность, это прекрасно. А что же наши друзья — Сычев, что обхаживал вас, и его ручной опознаватель?

Доктор устало махнул рукой.

— Это уж, голубчик, забота полиции. Пусть господин пристав теперь чешет в затылке. Мое дело — больные, а не ловля жуликов. Я своё имя очистил.

— Очистили, — согласился я, подходя к столу и упираясь в него пальцами. — Но оставили занозу. Полиция, при всем моем уважении, может искать их месяц, другой, а то и вовсе спугнуть раньше времени. А главная улика-то где? Ваше свидетельство у них на руках. Да, оно уже аннулировано, но они-то об этом не знают! Они уверены, что бумага чиста, как слеза младенца, и что страховая контора только и ждет, чтобы им выдали куш.

Я перевел дыхание и четко проговорил:

— Николай Степанович, я предлагаю не ждать у моря погоды. Нужно взять их с поличным. Устроить засаду. И вы, именно вы, должны предложить это следователю.

Доктор поперхнулся водой и уставился на меня, как на буйнопомешанного.

— Аркадий, побойтесь бога! Какая засада? Вы предлагаете мне, лекарю, изображать полицейского агента? Бегать по крышам с револьвером? Это чистой воды авантюра!

— Ничуть, — я позволил себе улыбнуться краешком губ. — Это чистой воды юриспруденция. И называется она — «содействие следствию при производстве оперативно-розыскного мероприятия». Послушайте план. Следователь, которому вы уже передали заявление, явно заинтересован в поимке шайки. Мы предложим ему инсценировать открытие временной конторы страхового общества «Якорь». Настоящий-то офис мошенники знают, туда они не сунутся, чувствуя опасность. А тут они получат весточку — через подставное лицо, конечно, — что, дескать, в городе открылось отделение для ускорения выплат по крупным несчастным случаям. И что бумаги, поданные ранее, нужно подтвердить на месте, в новом присутствии.

Глаза доктора слегка расширились. Он отставил стакан.

Я видел, как Николай Степанович борется с собой. Врач, гуманист, человек, привыкший лечить, а не ловить. Но оскорбленное достоинство и чувство справедливости, помноженные на недавний страх, делали свое дело.

— А если они не клюнут? — спросил он глухо. — Если почуют западню?

— Клюнут, — отрезал я. — Жадность — самый сильный наркотик. Они уже потратили нервы, время, деньги на подготовку. Они видели тело, у них на руках подписанный вами акт. Они уверены, что победа близка. Им осталось только получить свое. В такой момент люди слепнут. А мы просто поставим зеркало у них перед носом, и они сами в него врежутся.

Я подошёл к доктору и, глядя ему прямо в глаза, добавил тише:

— Поймите, Николай Степанович. Пока они на свободе, над вами всегда будет висеть тень. Кто-то шепнет: «А может, доктор-то был с ними заодно, да вовремя соскочил?». Только громкий, публичный провал всей их махинации, с вами в роли свидетеля обвинения и спасителя казенного интереса, поставит точку. Это не авантюра, это ваша индульгенция. И самая надежная страховка от будущих сплетен.

Доктор долго молчал, поглаживая бородку и глядя на графин с водой. Потом резко выдохнул и взял со стола перчатки.

— Черт с вами, юный искуситель, — проворчал он, но в глазах его уже загорелся холодный, решительный огонек. — К следователю? Идемте. Но если нас там поднимут на смех, я вас лично высеку, невзирая на ваше дворянство.

Идти было недалеко: съезжий дом, где квартировал судебный следователь Герман Петрович, стоял на той же улице, что и дом доктора, только ближе к Волге. Двухэтажное казённое здание из желтого кирпича, с облупившейся штукатуркой и вечной лужей у крыльца.

Внутри съезжего дома пахло казенными чернилами, махоркой и сыростью. Дежурный городовой, узнав доктора, молча кивнул и ткнул пальцем на лестницу. Мы поднялись на второй этаж. Перед обитой потертым сукном дверью висела табличка: «Судебный следователь 1-го участка заволжского уезда Герман Петрович Завьялов. Прием отъ 10 до 2». Часы показывали половину третьего, но дверь была приоткрыта.

Я постучал. Из-за двери донеслось низкое, усталое: «Войдите».

Камера следователя представляла собой комнату, разгороженную надвое высоким барьером. Барьер отделял «присутствие» — стол для посетителей, несколько венских стульев и вешалку — от «святая святых», где за массивным дубовым столом восседал сам хозяин. Стол был завален синими папками с надписью «ДѢЛО», пухлыми томами Свода законов, огарками свечей в медных подсвечниках и непременным бронзовым орлом на чернильнице. На стене, над головой следователя, висел портрет Государя Императора Александра Александровича, а по бокам — литографии судебных деятелей эпохи реформ: Кони, Плевако, еще кто-то.

Сам Герман Петрович, знакомый мне еще по той памятной встрече у постели Александра Сергеевича, яростно скрипел пером. Перед барьером, на стуле для просителей, сидел Митяй и делал вид, что переписывает бумаги. Увидев нас, он едва заметно дернул уголком рта — обозначил улыбку, но тут же погасил ее, склонившись над столом.

— Честь имею, Герман Петрович, — доктор шагнул вперед, снимая фуражку. — Простите за неурочный визит. Я с новостями по своему делу и с… некоторым предложением.

Следователь поднял голову, отложил перо и оглядел нас. Взгляд его задержался на мне. Он меня как будто узнал, но пока не припомнил, где и при каких обстоятельствах видел.

— Доктор, рад видеть вас в добром здравии. А это кто с вами? — кивнул он на меня.

— Аркадий Ильич Голенев, — я учтиво поклонился. — Сосед и, если позволите, добровольный помощник Николая Степановича в этом деле. Изучаю право, готовлюсь к университету.

— Ах да, вспомнил, как же… Коллега… — хмыкнул Завьялов, переводя взгляд на своего помощника. — Митяй, ты бумаги-то переписал?