АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 46
А к открытой конфронтации я пока документально не подготовлен.
Значит, начну с прихода и метрической книги.
Теперь другое дело, балаган Шнипперсонов, Мейер и «нимфа» Лиза со сложной судьбой.
Митяй рассказал, что Лиза и Сычев действуют в сговоре.
Он провел свое расследование и сделал свой вывод, сразу назначив виновных.
Вполне возможно, именно так дела и обстоят, как он говорит.
Но я бы скоропалительных выводов все же не делал.
Это может так ВЫГЛЯДЕТЬ.
И Лиза может считать, что действуют они сообща. Что собираются получить деньги, утопить Мейера и сбежать. А Сычев, в свойственной ему манере, вполне может держать в голове другой план. Запудрил мозги Лизе, та ему доверилась, выболтала свою тайну, которой они теперь шантажируют Мейера. Вот только с дальнейшим развитием событий все может пойти не так, как рассчитывает девушка.
Вот только этот вопрос не решается обращением за выпиской в церковный приход или тайным проникновением в полицейский архив.
Впрочем, моя задача вовсе не в том, чтобы узнать, как эти двое видят свое дальнейшее будущее, после того, как они получат деньги за свой шантаж.
Моя задача — сделать так, чтобы их затея сорвалась полностью.
Но в рассказе Митяя меня привлекла вовсе не драматичная история преступной любви.
После него я впервые задумался, насколько едины мои «кукольники»?
Знает ли, например, тот же Морозов про лодку в Рыбацкой слободе?
Или, например, знает ли Сычев про купленных Морозовым орловских рысаков?
Или вот эта самая затея с балаганом — это «проект» кукловодов или самодеятельность Сычева?
И это и есть самый важный момент, который мне предстоит выяснить на встрече с Сычевым.
Я сложил бумаги, потянулся и встал. За окном — непроглядная темень. Завтра новый день, планы на который уже сформированы. Пора спать.
Раздевался я медленно, смакуя каждое движение.
Кровать была высокая, с панцирной сеткой, застеленная чистым, пахнущим лавандой бельем, и с тремя подушками.
Я забрался под одеяло, тяжёлое, ватное, в ситцевом пододеяльнике, и задул свечу. Комната погрузилась в темноту, но не в ту беспросветную, которая была у меня в прошлом жилище, а в живую и теплую, с отблесками догорающих углей в печи. Оттуда тянуло сухим теплом и легким березовым духом. Я лежал на спине, глядя в невидимый потолок, и прислушивался.
За стеной, в саду, тихо шумели голые ветви яблонь — апрельский ветер, еще по-ночному холодный, перебирал их, как струны. Скрипнула где-то калитка — должно быть, Федор обходил двор. Тявкнула было собака, но тут же умолкла, узнав хозяина.
Мысли текли плавно, без тревоги и суеты. Я повернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и незаметно для себя провалился в сон, глубокий, без сновидений, словно в мягкую перину.
Пробуждение пришло резко и незнакомо.
Я открыл глаза и не понял, где нахожусь. Вокруг была кромешная тьма — ни единого лучика, ни очертаний окна. Только плотный, непроницаемый мрак, какой бывает перед самым рассветом. Я сел на кровати, и сердце вдруг забилось часто и тревожно. Где я? Почему так тихо?
На мгновение меня охватил почти детский страх: что, если всё это было сном — и флигель, и добрая Анна Захаровна, и обед с грибными щами? Вдруг я сейчас зажгу свечу и увижу всё тот же облезлый угол с паутиной?
Я пошарил рукой по столику у кровати, нашел спички и зажег свечу. Желтый огонек заплясал, выхватывая из тьмы знакомые очертания.
В доме Анны Захаровны что-то едва слышно скрипнуло. Должно быть, Анфиса уже встала готовить завтрак. За окном, в саду, вдруг завозились и зачирикали ранние птицы: сначала робко, неуверенно, словно пробуя голос, потом всё громче и веселее. Сквозь щели в ставнях начал пробиваться синеватый, предрассветный свет. Ночь уходила, уступая место бледному апрельскому утру.
Я встал, набросил на плечи одеяло и подошел к окну. Отодвинул щеколду, распахнул створку, впуская в комнату холодный, влажный воздух. Он пах прелой землёй, талой водой, дымком из трубы и еще чем-то неуловимо сладким, цветочным. Может быть, то были почки на яблонях, готовые вот-вот лопнуть.
Завтрак в доме Анны Захаровны прошел в благоговейной тишине. Анфиса расстаралась и испекла постные булочки с маком, сварила овсяный кисель и подала остатки вчерашней гречневой каши, разогретой и политой душистым конопляным маслом. Едва последняя чашка была убрана, я попросил хозяйку показать мне все бумаги, какие только имелись в доме касательно спорного участка.
Она поднялась наверх в свою спаленку и вернулась с папкой, перевязанной выцветшей шёлковой лентой. В папке, которую она бережно, почти благоговейно положила передо мной, хранилась вся документальная история семьи протоиерея. Я попросил позволения и начал разбирать пожелтевшие, пахнущие сухим деревом и лампадным маслом листы.
Первым делом метрика отца Михаила. Документ был на плотной бумаге, с каллиграфической записью о рождении и рукоположении. Затем пенсионная книжка самой Анны Захаровны, удостоверявшая ее вдовье положение. Далее — то самое духовное завещание, составленное по-домашнему, но на удивление толково: «Я, нижеподписавшийся протоиерей Михаил Смирнов, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю дом со флигелем и всем земельным участком, в границах, каковые существуют ныне, любезной супруге моей Анне Захаровне Смирновой…» Ниже стояли подписи двух свидетелей — дьякона Никодима и регента хора Ивана Петровича, и дата. И, наконец, на самом дне — сложенный вчетверо ветхий план. Не официальный, архитекторский, а скорее памятная записка: от руки начерченные границы сада, дом, флигель, и жирным крестиком — колодец. Та самая яблоня-анисовка была даже помечена словом «Анис».
— Вот, — Анна Захаровна тихо коснулась крестика пальцем. — Это Михаил своей рукой рисовал. Говорил: «Здесь наш родник, здесь наш сад». Кто ж знал, что через столько лет оно пригодится…
Я разложил бумаги перед собой и, отпив для ясности мысли глоток овсяного киселя, обратился к ней:
— Анна Захаровна, стратегия наша будет такова. Мы не будем обороняться и ждать, пока господин Хворостинин подаст на вас в суд. Мы нанесем упреждающий удар. Более того, мы подадим встречное прошение, в котором утвердим ваше право собственности.
— Ах, батюшка, — она всплеснула руками, — да разве ж я смогу? Я в этих управах и судах отродясь не бывала, меня там всякий писец в страх вгонит.
— Не вгонит, — я улыбнулся, — потому что я сейчас всё напишу, и вам останется только передать бумагу в нужное окошко и повторить ровно то, что я скажу. Слово в слово. А если позволите, я завтра же сам вас и провожу. Итак, слушайте.
Я взял гербовую бумагу и принялся за дело. Писал я медленно, объясняя каждый пункт:
— Первый документ: прошение в городскую управу, в присутствие по земельным делам. Я озаглавливаю его так: «Прошение вдовы протоиерея Анны Захаровны Смирновой о признании права собственности на недвижимое имущество в порядке приобретательной давности». Здесь я излагаю, что вы владеете домом, флигелем, садом и спорной полосой с колодцем и яблоней непрерывно и открыто с тысяча восемьсот пятьдесят третьего года — почитай, тридцать пять лет. Что участок этот никогда не числился ни выморочным, ни городским, ни спорным, а перешёл к вам от покойного мужа. Что на участке имеются многолетние насаждения и колодец, вырытый еще свекром. Что границы участка никогда не менялись. Всё это основания для признания права собственности в силу давности владения.
Я дописал, поставил дату и отложил лист просыхать.
— Второй документ: запрос в ту же управу, в архивный стол, — продолжил я. — Здесь я прошу выдать вам заверенные копии городских планов тысяча восемьсот двадцатых годов, на которые ссылается купец Хворостинин. И отдельно прошу разъяснить, на каком именно основании участок под колодцем и яблоней был отнесен к городским землям и в каком году. Это крайне важно: если выяснится, что господин Хворостинин купил несуществующее, или что планы двадцатых годов были позже пересмотрены, его позиция рухнет мгновенно.