АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 40

— У сарая ее уже ждал Сычев. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Я видел красный огонек папиросы. Лиза подошла к нему почти вплотную. Он взял ее за локоть, и они заговорили. Слов я разобрать не мог, но интонации слышал отчетливо. Она говорила быстро, нервно, словно оправдывалась. Один раз мне показалось, что он сказал: «Мейер не должен ничего заподозрить». И еще: «После того, как все кончится, мы уедем. Обещаю тебе».

Я побарабанил пальцами по столу.

— Ты уверен, что это был не просто флирт? Может, у них обычная интрижка, и Сычев просто ревнует?

Митяй покачал головой.

— Нет, Аркадий. Во-первых, при последних словах он вынул из внутреннего кармана что-то, завернутое в синюю бумагу. Помнишь, я тебе рассказывал про обрывок в ящике Грегора? Угадай, что это было. Лиза взяла сверток, быстро развернула, и в лунном свете блеснуло что-то металлическое. Я не мог разглядеть точно, но готов поклясться, что это был небольшой ключ. Не от фургона и не от балагана. Слишком маленький и изящный, вроде тех, что отпирают дорожные несессеры или шкатулки с драгоценностями. Или почтовые ящики на вокзале. Во-вторых, когда они расставались, она сказала уже громче: «Только чтобы без крови. Ты обещал, что никто не пострадает». Он усмехнулся и ответил: «Кровь — только на сцене, дорогая. В жизни достаточно и чернил».

Митяй замолчал и сделал еще глоток чая.

— В-третьих, — добавил он, доставая из кармана сложенный вчетверо листок, — сегодня утром я проверил содержимое мусорной кучи за балаганом. Среди обрывков старых афиш и сломанных вееров я нашел вот это.

Он протянул мне листок. На синей оберточной бумаге, измятой и запачканной, чернильным карандашом был начертан только адрес: «Сычеву до востребования, почтовая контора № 1». Почерк был явно женский, с характерными завитками на букве «ч».

— Лиза, судя по всему, собиралась отправить ему письмо или уже отправила, — резюмировал он. — Теперь у меня нет сомнений: шантаж — дело их рук. А учитывая петербургское прошлое твоего Сычева и ее собственные скелеты в шкафу, я бы сказал, что Мейеру грозит нечто большее, чем потеря пятисот рублей.

В этот момент на входе звякнул колокольчик, и в подвал, щурясь после дневного света, вошел Никита — в новом галстуке цвета индиго и с бутоньеркой из искусственной фиалки в петлице. Я приложил палец к губам, Митяй понимающе опустил глаза.

Никита огляделся, заметил нас и двинулся через весь зал, сияя улыбкой.

— О, я смотрю, ты приоделся… — тут же заметил он. — Недурно, недурно! Хотя и слишком уж строго, на мой вкус. Представишь меня своему другу?

Не дожидаясь представления, Никита устроился на свободном стуле и по-барски подозвал официанта.

— Между прочим, можешь меня поздравить, — радостным тоном сообщил я Никите. — С сегодняшнего дня я живу в отдельной квартире.

— О, так это прекрасно! — тут же отозвался он. — Поздравляю! Но, если хочешь знать, я обижен! Мне, своему лучшему другу, ты сообщил об этом последним!

— Как-нибудь я расскажу тебе всю эту занимательную историю, а сейчас я желаю отпраздновать! — заявил я и повернулся к Митяю. — Митяй, это Никита, мы с ним вместе учились в Симбирской гимназии. Митяй, племянник нашего исправника.

— А, то-то я смотрю, что лицо какое-то знакомое, — хмыкнул Никита и посмотрел на меня с ревнивым прищуром.

Я тут же развил бурную деятельность под тем предлогом, что желаю застолье пообширнее, а не просто чайные посиделки трех друзей. Высмотрел за одним из соседних столиков парочку скучающих парней близкого возраста и пригласил их к нам за стол. Один шумный балагур, сын пароходного механика, и студент-недоучка Колька Сабуров, а второй — тихий и близорукий юноша из обедневшей дворянской семьи, который служил писцом в губернской канцелярии — Павел Тучков.

К тому моменту, как на столе появился самовар и первая порция горячих пышек с вареньем, мы все перезнакомились, и даже завязалась вполне задорная беседа. Колька, размахивая трубкой, которую он так и не раскурил, травил байку о том, как пароход «Борей» сел на мель у Зеленого острова.

— … И представьте себе картину маслом! — Колька изобразил жестом нечто эпическое. — Капитан в подштанниках, боцман в бабьем платке, а штурман — тот вообще женился на дочке паромщика и теперь крестится двумя перстами! Городничий послал туда исправника, а исправник, — тут он покосился на Митяя, — сказал, что у него ревматизм и он на воду не сходит до мая.

Митяй захохотал, ничуть не обидевшись, и запустил в Кольку хлебным шариком.

— Ты, Колька, ври, да не завирайся, — заявил он. — Исправник на воду не сходил, потому что у него лодка прохудилась, а казенных денег на новую не выделили. Это у нас называется «экономия», а не ревматизм.

— Экономия, ревматизм… — протянул Никита, помешивая ложечкой чай и глядя куда-то в потолок. — А вот в Париже, говорят, на воду спускают целые плавучие рестораны, и там дамы в бриллиантах танцуют канкан с офицерами до утра, и никто не боится ни ревматизма, ни городового.

— Был ты в Париже, как же, — фыркнул Колька. — Дальше Нижнего не ездил, а туда же — «канкан».

— Я, mon cher, может, и не ездил, но воображение у меня путешествует бесплатно, — парировал Никита и скосил глаза на меня, ожидая поддержки.

— Какие наши годы, Никита, — засмеялся я, не переставая следить за входящими. Я специально выбрал место так, чтобы видеть входную дверь. Заведение постепенно заполнялось, за столиками оставалось все меньше свободных мест. В какой-то момент я даже с досадой подумал, что никто из «кукловодов» может сегодня и не прийти. Ну да, в Заволжске не так много заведений, где можно скоротать вечерок.

— А правда, что в доме купца Шапошникова живет привидение? — меняя тему, спросил Павел.

— Вздор, — сказал Митяй. — Обычный дом. Просто после купца в доме обитал аптекарь, который ставил опыты с фосфором. По ночам иногда светится потолок.

— Это не привидение, это химия, — авторитетно заявил Никита. — Мы в гимназии такое делали: намажешь спичкой по стене — и светится. Я один раз намазал инспектору на стуле…

Колокольчик на двери снова звякнул, впуская Сычева и Дарью. Ксанф за стойкой расплылся в улыбке и начал кланяться еще до того, как они подошли. Но они, казалось, никуда не спешила. Дарья что-то сказала Сычеву, не оборачиваясь, — и тот кивнул, скользнув взглядом по залу.

А вот и тот самый подходящий случай, которого я ждал, лучше не придумаешь. Я тут же подался вперед и выложил на стол «Сплетника». Заметка о пустых ящиках в «Торговом доме Морозова» может заставить их совершать действия. Возможно, у меня получится выкурить их из дома на Марьиной спуске. Или они возьмутся предпринимать что-то с этой арендной лавкой. А суетливые действия часто ведут к ошибкам.

— Смотрите, что я обнаружил, — заговорщическим тоном сказал я. — Колька, зачитай, у тебя из нас голос самый громкий, всем слышно будет!

Глава 17

Колька схватил газету, встал, подбоченясь и принялся читать на весь зал. За соседними столами даже притихли, прислушиваясь.

— В Заречной слободе на Масленой неделе стравливали бойцовых петухов! Аглицкого рыжего… — кривляясь, читал Колька. — Привозного, купца Сыромятникова. И простого заволжского, по кличке Казначей, принадлежащего вдове титулярного советника Глафире Пупышевой. Аглицкий петух долго чистил перья и смотрел гордо, но Казначей, не слушая свистков, перелетел через плетень и устремился в курятник к соседским хохлаткам. Петушиный бой признан несостоявшимся по причине амурного пыла. Вдова Пупышева заявила, что благородный петух просто не желает марать шпоры о «разную аглицкую немочь».

За соседними столиками засмеялись.

— Да брехня… — сказал кто-то.

— Истинная правда, сам видел! — отозвался кто-то с другой стороны зала.

Боковым зрением я наблюдал за Сычевым и Дарьей. Они стояли рядом с Ксанфом и тоже слушали. Теперь они уже точно меня заметили. Но шли они сюда явно не по мою душу, а просто как в привычное место. Я взглянул на наш столик как бы со стороны. Мне хотелось, чтобы все это выглядело как легкая молодежная пирушка. Шумная, легкомысленная. И вроде мне это удалось.