АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 34
— Все же родная кровь, — я пожал плечами, не собираясь сворачивать с неприятной для них темы. Особенно сейчас, когда оба они, и Сергей Аполлонович, и его супруга, продемонстрировали такую… заинтересованность. Что же Анна такое натворила? Явно ведь дело не только в том, что она вернулась в город в качестве спутницы Морозова…
— Аркадий Ильич, вы уже не малолетний несмышленыш, и я, разумеется, не могу вам запретить видеться с… этой девицей, — взяв себя в руки, заговорил Сергей Аполлонович. — Но я взываю к вашей рассудительности. Сейчас, когда на кону ваша эмансипация, ваша с ней связь может… может расстроить все наши планы. Вы же знаете, что произошло год назад!
— Знаю только с чужих слов, — сказал я. Разумеется, знать я ничего не мог. И память Аркаши давно уже ничего мне не подсказывала. Но намек был ясен. Год назад умер мой отец. И случилось это, когда сам я находился в Симбирске, в гимназии. Значит не мог быть реальным свидетелем событий.
— Серж, можно тебя на минуточку… — холодным и резким тоном сказала вдруг Вера Никаноровна.
— Конечно, душенька… — обреченным голосом сказал Сергей Аполлонович.
Они оба встали из-за стола и вышли за смежную дверь. Дети зашептались и захихикали.
— Маменька сказала, что Анна — это блудница вавилонская, — заговорщическим тоном сообщил мальчик. Девочка тут же ткнула его локтем в бок. — Ну чего ты? Ты же сама слышала!
Из-за двери раздавался приглушенный шепот.
— … семейство это проклятое до беды доведет…
— … всего ничего потерпеть осталось… уже завтра…
— … стыдно добрым людям в глаза смотреть… бесстыжая…
— … обещаю тебе…
— … порог моего дома не переступит!..
— … душенька…
— … отца в могилу свела, теперь еще и Аркашку под каторгу подведет…
Я невозмутимо ел пирог и боролся с собой, чтобы не взять с тарелки еще кусочек. Но думать это мне не мешало.
Получается, что Анна как-то связана со смертью отца?
Нет, не так.
Вера Никаноровна думает, что Анна связана со смертью отца. И Сергей Аполлонович не спешит ее в этом разубеждать.
Сергей Аполлонович и его супруга вернулись за стол. Застолье продолжалось в напряженном молчании. Что ж, придется еще немного испортить хозяевам аппетит.
— Скажите, Вера Никодимовна, а этот серебряный судок для специй — ведь это же, кажется, из вещей моего покойного отца? У батюшки был точно такой, я его с детства помню, — сказал я и провел пальцем по выгравированным буквам «Голенев И. А» — Какая трогательная память, право слово, что вы им пользуетесь.
Эффект превзошел все мои ожидания.
Вера Никодимовна сперва побагровела, затем с лязгом, швырнула свою ложку в тарелку, расплескав остатки грибного взвара на камчатную скатерть.
— Да как вы смеете, молодой человек⁈ — взвизгнула она, привстав со стула. — В моем доме, за моим столом, попрекать нас куском хлеба и отцовским наследством⁈ Вы, милостивый государь, забываетесь! Мальчишка! Ваш батюшка был компаньоном, а не благодетелем, и все, что мы имеем, нажито трудом и молитвой, а не вашими мифическими судками!
Глаза ее метали молнии. Дети замерли с открытыми ртами. Сергей Аполлонович, побледнев, попытался что-то вставить, но Вера Никодимовна, ослепленная яростью, уже не слышала никого.
— Вы… вы неблагодарный! — выкрикнула она, задыхаясь. — Мы вас приютили, как родного, кормим, поим, а вы… вы…
Внезапно она осеклась на полуслове. В комнате повисла звенящая тишина. Ее взгляд упал на перепуганные лица детей. Она вспомнила о приличиях. О том, что она — хозяйка дома, мать семейства, а не базарная торговка.
Она шумно выдохнула, поправила съехавшую на плечо кружевную накидку и обвела комнату взглядом.
— Боже мой, — произнесла она внезапно упавшим, трагическим шепотом, прижимая платок к виску, — у меня разболелась голова от этих разговоров. И к тому же, посмотрите на время! Детям давно пора спать. Совсем уже десятый час.
Она поднялась во весь рост.
— Миша! Сонечка! Немедленно положите приборы и встаньте. Пожелайте папеньке спокойной ночи и идите за мной. У вас завтра занятия с гувернанткой, а вы уже измучены этим… этим тяжелым днем.
Вера Никодимовна, взяв детей за руки, уже у двери обернулась и, глядя исключительно на мужа, процедила сквозь зубы тоном, который должен был означать светское прощание:
— Прошу меня извинить, Аркадий Ильич. Долг матери важнее светских бесед. Серж, я надеюсь, ты проводишь гостя.
Сергей Аполлонович молча смотрел в свою тарелку, сжимая в пальцах тяжелую серебряную вилку.
— Прошу прощения, Сергей Аполлонович, — негромко сказал я. — Я… я не думал, что…
— Конечно же, ты не думал, — отрывисто бросил он. — Всегда был таким. Где не надо, слишком много думаешь, а где надо…
— Что вы имеете в виду, Сергей Аполлонович? — невинно спросил я.
— Ничего, — вилка звякнула о тарелку, руки Сергей Аполлоновича подрагивали. — Совершенно ничего. Уже поздно, Аркадий. У меня был тяжелый день. Ступай к себе. Завтра утром…
— Я перевезу вещи и нанесу визит в канцелярию насчет работы, — сказал я. — Если до полудня управлюсь…
— Можешь не спешить, — перебил меня Сергей Аполлонович.
— Благодарствую за ужин, — сказал я и поднялся. Подмигнул бледной Таське и неспешно вышел из гостиной.
Я вернулся к себе, зажег свечу и разложил на столе свои бумаги.
Написал на листе имя «Анна» и задумался. Как я и подозревал, видеться нам запрещено. Но причины напрямую со мной обсуждать не собирались.
Намеки на то, что Анна как-то причастна к смерти отца считать за истину тоже нельзя. Даже для подозрений их маловато.
Узнать правду я могу только одним способом.
Поговорив с сестрой.
Она пообещала дать мне знак, парней я отправил следить за домом.
Но этот момент может или никогда не наступить. Или наступить слишком поздно. Или мои парни вовремя белую герань не заметят.
Надо было брать дело в свои руки. И выманить как-то всю «честную компанию» из дома.
Я развернул «Сплетник» и пробежался по рукописным новостям.
Номер был свеженький, пока что все новости написаны явно одной рукой, прямо в редакции. Но слог у репортера определенно был…
«В мануфактурном ряду купчиха Бобрищева потеряла ридикюль с десятью рублями и новой брошью. Плакала на всю площадь. Городовой Перетрухин ридикюль нашел, но в драке за него с бродячей козой потерял фуражку и два крючка от мундира. Брошь вернули в целости, но коза, сообщают, унесла фуражку в сторону керосиновых складов и не отдает. Перетрухин пишет рапорт о нападении дикого животного при исполнении».
Я усмехнулся. Пробежался по остальным новостям. Про то, как мальчишка нес стерлядь на званый ужин к городскому голове и чуть не утопил ее в яме с помоями, про то, как бойцовый петух по кличке Казначей вместо драки с аглицким петухом начал хохлаток в соседнем загоне топтать, про любвеобильного телеграфиста Поликарпова…
Свободного места на странице оставалось еще более, чем достаточно.
Пожалуй, эту занимательную местную традицию можно и использовать в своих целях.
Я взял перо и быстро набросал заметку, намеренно корявым почерком.
«Вчерась у нового торгового дома Морозова мещанин Гулянов изволил кричать, что лавка дутая, а товара там никакого и нету. Его увели с городовыми, но народ еще долго не расходился. „Подайте Морозова! — кричали. — Пущай мануфактуру предъявит!“ Так разошлись, что даже чуть околоточному надзирателю бока не намяли. А он клятвенно пообещал четвертого ввечеру устроить ревизию этому торговому дому. Принимаются ставки, пустые там коробки али нет?»
Я перечитал свою заметку. Ну да, получилось не таким изящным слогом, как у редакционного желтого репортера.
Перечитал еще раз.
Не слишком ли прямо получилось? Не заподозрят ли провокацию?
Я мысленно поставил себя на место «кукловодов», которые готовились провернуть «аферу века» с железнодорожной субсидией. Вокруг — дремучая провинция, час Х все ближе.
Пока что они справляются с препятствиями изящно и своевременно. Не срослось с Кузнецовым?