АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 19
— И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? — уточнил я.
— Неа! — мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.
— Хорошо, — сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. — Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?
Федька засопел, покраснел и отвернул голову.
— Что такое, Федька? — спросил я. — Ты опять сунулся внутрь?
— Де не, — мотнул головой Федька. — Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…
— А ты не бойся, — усмехнулся я. — Говори уж, как есть.
— В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, — тихим голосом начал Федька. — Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома — чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти — век удачи не избудешь, а нет — так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза — как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется — будто под водой кто со свечой ходит…
— А мне другую историю рассказали! — вмешался Витька. — Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом — старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался — Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил — не тебе и брать. А коли возьмёшь — водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт — то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет — у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.
— Вот умора! — Сенька громко захохотал. — Барин, а ты еще на меня наговариваешь, что я выдумываю! А Федька-то с Витькой смотри, что наловили!
— Подожди, Сенька, — остановил его я. — Значит в Рыбацкой слободе говорят, что к дому тому теперь соваться опасно?
— Ну… да… — кивнул Федька. — Барин, я честно выспрашивал! И мы даже с Витькой сами видели тот зеленый дым!
— Да может показалось токмо… — с сомнением добавил Витька. — Там только чуточку того дыма было.
— Барин, а ежели там и впрямь нечистая сила какая? — Федька поежился и оглянулся.
— Федька, ты вроде взрослый уже, а в сказки веришь, — покачал головой я. — Ты же сам видел, что в тот дом Сычев заходил.
— А ежели Сычев этот — сам черт? — спросил Федька.
«Сам черт… — подумал я. — Мейер говорил, что Сычев в Петербурге был мастак по всякой бутафории…»
— Так что, барин, не заработали мы, получается? — упавшим голосом спросил Федька.
— Почему не заработали? — удивился я.
— Ну дык мы же не разузнали то, что ты просил, — еще более упавшим голосом проговорил Витька.
— Вам нужно было, не узнать то, что я просил, а выспросить, что говорят и мне передать, — ответил я, выдавая Федьке и Витьке по монете. — Вы честно и рассказали, молодцы. Не побоялись, что другие смеяться будут. Так и надо!
— Барин, так получается, у того утоплого и впрямь мог быть империал в бороду впутан? — снова заговорил Сенька. — Все сходится! Он полез к кладу Стеньки Разина, империалчьков нагреб и утоп!
— Да помолчи ты, Сенька! — одернул его Куница. — Барин думает, а ты ему мешаешь!
— Дык сходится же все! — всплеснул руками Сенька. — Получается, что того утоплого выловили пятнадцатого марта, а бирюк этот пропал…
— Тетка Марфа сказала, что он еще в феврале уехал, — огрызнулся Федька. — Так что ничего не совпадает.
— Так он мог утопнуть в феврале, а выловили его только пятнадцатого марта, — пожал плечами Сенька. — Как полынья протаяла.
— Так, Сенька, хватит уже воду мутить, — сказал я. — Есть еще что рассказать?
— Неа… — за всех мотнул головой Сенька. — Я вот что только подумал… А ежели в ентот дом пробраться…
— Стоп! — я свел брови. — Даже думать забудь!
— Так сам же говоришь, что нечистая сила — это сказки! — надулся Сенька. — А вот ежели там лодка с империальчиками припрятана, то я бы уж им нашел бы применение…
— Узнаю, что в дом пробрался, заданий больше не получишь, — сказал я. — Это если в живых останешься, конечно.
— Ну лаааадно, — вздохнул Сенька. — Уж и помечтать нельзя…
Я вернулся в свою комнату и быстро записал принесенные пацанами сведения. Интересно.
В общем-то, Сенька мог быть и прав со своей идеей, что бирюк — это тот самый «Карманов», которого опознал Жюль. Доказательств тому не было, но по датам и впрямь складывалось.
И логика баек отлично укладывалась в «послужной список» Сычева. Для специалиста по спецэффектам ничего сложного нет в том, чтобы устроить зеленый дым из трубы и свечение в окнах потустороннее. Его хлеб, можно сказать.
Но главное тут даже не то, что Сычев приготовил путь к отступлению. Только ли себе или всей «честной компании» — это еще неизвестно, конечно.
Главное в другом. Настоящий Карманов, судя по собранным слухам, щуплый и чахлый. А вот выловленное тело — не факт.
Сейчас у «кукловодов» собран полный пакет для получения страховки.
Но если как только этот Карманов явится из Сызрани живым и здоровым, пакет этот превратится в тыкву. Значит, они попытаются получить выплату немедленно, как только страховщики вернутся в Заволжск.
Что ж, пожалуй, у доктора и правда есть шанс выкрутиться из этой ситуации.
Причем, возможно даже героем.
Осталось только один момент уточнить.
Происхождение этого страхового полиса, по которому они собрались получать выплату.
Пожалуй, мне придется нанести-таки визит этой «гренадерше», супруге Карманова.
Заодно и на дом этот загадочный глазами посмотрю. В котором то ли сом с человечьими глазами обитает, то ли дух Стеньки Разина в красной рубахе…
Я быстро собрал бумаги обратно в папку и вернулся в контору.
Время после обеда ползло медленно. В какой-то момент я даже почувствовал себя немного Павлом, когда под неодобрительным взглядом нашего писаря направился к буфету налить себе кофе. Здесь Сергей Аполлонович не скупился. Кофе был не самым дешевым удовольствием, но он строго следил, чтобы медный кофейник в нашей буфетной всегда был полон. Хоть и ругался иногда на Павла, что тот его пьет, как воду.
Я взял чистую чашечку, и услышал за шторкой тихий голос Таськи.
— Т — таракан, М — молоко, В — ведро… — бормотала она. — Смешно, таракан в ведре с молоком, хи-хи.
Я приоткрыл занавеску и заглянул в «хозяйственный коридор. Днем эту дверь не закрывали. Рядом с дверью в каморку экономки сидела прямо на полу Таська и держала в руках лист с нарисованной моей рукой 'азбукой».
— Учишься? — шепотом проговорил я.
— Ой! — вскинулась Таська, тут же вскочила и принялась разглаживать складки на форменной юбке. А лист бумаги спешно спрятала в карман фартука. — Что ж вы так пужаете-то, барин? У меня чуть сердце не выскочило!
— Как на новой работе? — спросил я. — Не обижают?
— Легкотня! — радостно разулыбалась Таська. — И ручки теперь у меня такие нежные, как у принцессы! На кухне-то всегда цыпками покрывались…
— В школу не ходила еще? — спросил я.
— Ходили-ходили! — закивала Таська. — Пока только прошение подали, сказали, что с сентября учеба начнется. Но ежели мне хочется, то я смогу каждую среду туда ходить. Только там все давно учатся, и читать умеют. Вот я и учу буквы, чтобы надо мной не смеялись, когда я приду…