АдвокатЪ 3 (СИ), стр. 13

В шатре я сразу ощутил эту атмосферу — смесь застарелого табачного дыма, сырой парусины, керосина и сладковатого запаха дешевой пудры. В углу, на перевернутом ящике, сидел тапер, меланхолично перебиравший клавиши расстроенного пианино. На помосте две девицы в затрапезных платьях, зевая, перебирали какие-то лохмотья, даже не взглянув на меня.

Первое, что бросилось в глаза, — это расколотое, изрубленное «Чрево кита», прислоненное к задней стене как надгробие. Обломки так и не убрали. Артисты обходили их стороной, словно боялись запачкаться.

На втором круге я начал расспросы.

Я заглядывал в «гримерную» — закуток, отгороженный грязной простыней, проверял пожарные ведра с песком, задавал дежурные вопросы. Не намекал на шантаж, Сычева или порубленный реквизит. Интересовался, не появлялись ли посторонние, не терял ли кто ценные вещи, не случалось ли ссор между артистами. О Сычеве упоминал вскользь: «Говорят, в городе объявился некий петербургский антрепренер, знаток сценических механизмов, не искал ли он встречи с господином Мейером?» Реакция была почти нулевой — никто не признавал знакомства, но кое-кто отводил глаза слишком поспешно.

Через час у меня сложился список. Четыре человека показались мне подозрительными, и все по разным причинам.

Грегор, механик сцены.

Он возился с «адскими машинами» и туманными картинами. Когда я спросил, кто мог бы починить «Чрево кита», Грегор зло усмехнулся и сказал: «Только тот, кто знает его устройство. А таких в городе нет. Разве что сам дьявол».

Кроме того, у него имелся мотив — Мейер недавно оштрафовал его за пьянство, и он грозил «показать всем, чего стоят эти шнипперсоновские фокусы».

Знал ли он тайну Лизоньки? Вполне мог — он работал с труппой еще с Казани и чинил механизмы в фургоне, где она переодевалась.

Мадам Клара, она же Клавдия Ивановна, костюмерша и дуэнья.

Она отвечала за гардероб и за «моральный облик» девиц — насколько это вообще возможно в балагане.

Когда я спросил о Лизоньке, мадам Клара процедила: «Эта „парижанка“ очень много о себе воображает. Иные грехи прошлого нельзя замазать румянами». Она явно что-то знала.

Никанор, он же «Нико», помощник иллюзиониста

Он выполнял мелкие поручения, работал на подхвате и, по слухам, имел связи среди местных карманников. И слишком уж старательно изображал простачка. Когда речь зашла о посторонних, он, хихикнув, сказал: «Посторонних тут много бродит. Один такой, с откляченным задом, вчера даже интересовался, не продается ли „морская нимфа“. Я ему говорю: только вместе с хвостом!» На вопрос, что за человек, Никанор словно испугался и описал его весьма расплывчато.

И наконец сама Лизонька, «La Belle Lise».

Я нашел ее в дальнем углу, где она, сидя на тюке с соломой, курила длинную папиросу и смотрела в дощатую стену. Она была хороша — той увядающей, нервной красотой, которая действует на мужчин безотказно. Когда я представился, и она ответила с вызовом: «Скажите вашему патрону, что у меня нет противопожарных нарушений. Я вся горю, только тушить некому». Я попытался вызвать ее на откровенность, спросил, не угрожает ли ей кто, нет ли старых знакомых в городе. Лизонька вздрогнула, но быстро овладела собой: «Мои старые знакомые все в Париже. А здесь только злые языки и скука». Внезапно она спросила, не знаю ли я, как скоро Мейер выдаст жалованье, и добавила с наигранной беспечностью: «А то, может, бросить все и уехать в Самару? Говорят, там и публика веселей, и полиция покладистей». Ее желание уехать могло быть простым совпадением, а могло означать, что она почувствовала слежку. По ее лицу было непонятно, боится ли она разоблачения или сама затеяла какую-то игру.

Лизонька могла быть не только жертвой, но и невольным источником угрозы. Возможно, она сама кому-то проболталась о своем прошлом или пыталась сбежать, и шантаж — следствие ее собственной неосторожности или даже попытка инсценировать угрозу, чтобы Мейер дал ей денег на отъезд.

Я присел на один из ящиков, записать свои заметки.

Продолжать расспросы дальше не укладывалось в мою легенду. Однако кое-что даже после моего беглого опроса стало очевидным. По оговоркам. По реакциям. И по общей напряженной атмосфере.

Мейер считал, что искать шантажиста нужно снаружи, улаживать дела в консистории, расспрашивать купцов-старообрядцев, для меня же было очевидно, что источник шантажа прячется прямо здесь, в балагане.

Мотив Мейера был ясен — ему не хотелось признавать, что за всем этим стоит кто-то свой. Значит дальнейшее следствие нужно будет вести в обход него. В его же интересах.

Пожалуй, надо подключить к этому делу Митяя. Во-первых, он был старше федькиных пацанов, которые не годились для этого дела. А во-вторых, балаган постоянно нанимал временных разнорабочих. Изнутри можно узнать гораздо больше, чем поверхностными внешними расспросами. Кроме того, Митяй отчаянный, смелый и у него определенно имеется сыскарский «нюх».

К дому Александра Сергеевича я подошел еще до полудня. В прошлый раз я торопился, так что особенно его не рассматривал, но сейчас отметил, что здесь не имеется никакой облупившейся штукатурки, никакого крикливого трактира в полуподвале. Только строгие наличники, чисто вымытые окна, многие из которых были ещё заклеены на зиму, да массивная дубовая дверь парадного с начищенной медной ручкой. Место с хорошей репутацией, где квартиру снимают не абы кто, а приказчики из хороших магазинов, преподаватели гимназии и прочая «чистая публика».

Я вошел в парадное, и меня встретил запах. Это была смесь аромата щей, доносившегося из подвала, где жила сама хозяйка, и сухого, чуть сладковатого запаха деревянных, крашенных охрой полов, натертых мастикой.

— Что это ты здесь вынюхиваешь⁈ — раздался вдруг сварливый голос.

Я повернулся. По коридору ко мне двигалась женщина лет пятидесяти, грузная, но удивительно подвижная для своей комплекции. Одета она была в строгое платье вдовствующей императрицы — чёрное с белым воротничком.

— Доброго дня, — спросил я. — Вы Глафира Никитична?

— Опять Кузьмич всяких оборванцев вздумал ко мне подсылать⁈ — она продолжала грозно надвигаться на меня. — А ну шасть отсюда! И Кузьмичу передай, что ни копейки этот аспид от меня больше не получит!

Глава 6

— Глафира Никитична, никакого Кузьмича я не знаю, — спокойно сказал я, глядя ей в лицо. — Я пришел по поручению Александра Сергеевича Полотно из пятой квартиры. Он попал в больницу, просил меня зайти к нему цветы полить.

— … и чтобы духу твоего… — по инерции продолжила голосить хозяйка, практически нависнув надо мной. Но на полуслове осеклась. — Как вы сказали? Александр Сергеича?

— Да, все верно, — кивнул я.

Лицо Глафиры Никитичны смягчилось. В строгих чертах проступила материнская забота.

— Ах, Александр Сергеич, голубчик… Как же он там, сердешный? Мы уж который день на молитве. Такой жилец тихий, обстоятельный, не то что… — она выразительно, но без осуждения кивнула наверх, — … другие. Нападение! И кому он помешал? Христа ради, скажите ему, что мы с Фроловной за него молимся.

— Непременно передам, сударыня, — кивнул я.

— Пойдемте, пойдемте, — засуетилась она, доставая из необъятного кармана связку ключей. — Цветы, это дело святое. У него там фикус, почти что член семьи. Ещё с покойницей-женой они его заводили.

В прихожей было сумрачно и прохладно. Но не затхло. Пахло старыми книгами, одеколоном, табаком и едва уловимо — ромашкой. На вешалке одиноко висело летнее пальто, на полке аккуратно стояли калоши, рядом зонт-трость.

Я вошёл в кабинет-гостиную и огляделся. Массивный письменный стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Огромный, до потолка, книжный шкаф. За стеклом виднелись как тяжелые тома «Свода законов Российской империи», так и беллетристика, которую читают для души: томик Тургенева, потрепанный Гоголь…

На стене, над диваном, крытым темно-зеленым репсом, висела одна-единственная вещь, которая нарушала строгую атмосферу. Это была акварель. На ней совсем молодой Александр Сергеевич, с лихими каштановыми усами, и хрупкая женщина с мягкой улыбкой и бледно-голубыми, словно выцветшими на солнце, глазами. Она держала в руках букетик полевых цветов.