Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 57

— Михаил Илларионович, дайте резерв! — с порога потребовал князь. — До темноты вышибем их из деревни!

Кутузов потребовал свежие донесения.

Толь прочел рапорт Милорадовича о пленных и брошенных фурах, потом доложил о Платове. От Кульнева пришла весть: французские телеги застряли возле Красного.

Светлейший выслушал и заявил:

— Людей поберегите, князь Петр Иванович. Завтра понадобятся.

Багратион посмотрел в сторону Доброго. Драться хотелось до одури, однако он выполнил приказ и резерв остался на месте.

К вечеру над деревней висели французские знамена. Бонапарт добился своего: тракт к Лядам снова был открыт. После утреннего боя французские солдаты вполне могли считать, что русских вышибли с позиции.

Только двигаться по этой дороге становилось все тяжелее.

Милорадович продолжал давить арьергард. Платов висел севернее обозов. Партизаны снимали отставших. Несколько тысяч человек остались у Доброго, новые лошади легли в упряжках, вдоль тракта тянулись брошенные и разбитые фуры.

С наступлением темноты Наполеон велел трубить марш на Ляды.

Утром в опустевшее Доброе вошли русские конные разъезды. Французы покинули высоты, за которые накануне заплатили кровью. Кутузову осталось только занять деревню.

Через несколько дней Бонапарт напишет в бюллетене, что Великая армия отбросила русских и пробила себе дорогу к Орше. Кутузов сообщит Александру в Петербург: неприятель продолжает отходить на запад, теряя людей, пушки и обозы.

И оба, что характерно, не соврут.

Наполеон забрал кусок мерзлой земли и открыл дорогу, а Светлейший сберег армию. И пока французские генералы с гордостью пересчитывали дырки в знаменах, отмечая тактическую победу, стратегический итог вырисовывался до банального просто. Победившей Великой армии оставалось только уносить ноги.

Глава 23

И, правда, Жозефина. Значит, не почудилось. После пережитого мозг, конечно, мог выкинуть что угодно. Тут в коридоре рявкнул Ватель, кто-то грубо огрызнулся и так распахнул дверь, что та ударилась о стену. Сомнения отпали.

Вошла Жозефина, задержалась на пороге, окинула взглядом мое состояние. Потом посмотрела на Ренара. Лицо у нее не сразу закаменело, несколько секунд она просто молчала, и в кабинете сделалось совсем уж тихо.

— Кажется, мы договаривались, что мне доложат о состоянии русского барона.

Следом протиснулся Ватель:

— Ваше Величество, но…

— Допрос окончен? — перебила она.

Ренар ответил:

— На сегодня — да.

Жозефина подошла, я попробовал изобразить светскую улыбку — зря, ох зря. Стоило дернуть плечом, как под ключицей полоснуло такой резью, что в глазах потемнело.

— Мое почтение, Ваше Величество, — выдавил я.

Она опустила глаза на стянутые ремнями руки.

— Снимите с него это.

Ренар и бровью не повел. Ватель показал жестом полицейскому:

— Отвяжите.

Полицейский дернул пряжку, ремень ослаб, и руку словно сунули в кипяток: кровь пошла по пережатым сосудам, пальцы закололо до искр. Со второй кистью управились быстрее. Ладони я осторожно опустил на колени и попробовал согнуть пальцы.

Гнутся.

Средний на правой мелко дрожит.

Еще раз.

Трясется, скотина.

Вот это уже погано.

Жозефина отчитывала Вателя, Ренар что-то цедил в ответ, а я уставился на кисть. До сих пор в голове помещались только боль и лютое желание не вырубиться. Теперь туда пролезло еще кое-что: ювелир без одного работающего пальца останется без ремесла. Насовсем.

— Господин Григорий?

Голову пришлось все-таки поднять. Рядом топтался мужичок лет пятидесяти. Лицо знакомое — мелькал в свите императрицы.

— Ее Величество изволила привезти личного врача, — встрял Ватель.

— Дай ей Бог здоровья, — буркнул я.

Эскулап потянулся ко мне, собираясь щупать. Ну уж нет, насиделся. Уперев правую ладонь в подлокотник, я с усилием поднялся.

Меня тут же повело. Пришлось пошире расставить ноги и замереть, пока в висках бухал колокол. Левое плечо ныло. Врач сунулся поддержать, я отмахнулся.

— Сам.

Благо, спорить он не стал.

До соседней комнаты было пять шагов, там было удобное креслице, не знаю зачем, но мысленно я дал себе обещание, что посижу на нем, а не в пыточном. Прополз я походкой паралитика, возле двери еще и приложился больным плечом о косяк. Сквозь зубы высказал все, что думаю о местной архитектуре, однако до стула добрался и уселся своими силами.

Охренительное, оказывается, ощущение. После ремней — как роскошь.

Лекарь начал с запястий: осмотрел содранную кожу. Содранную? Вот это я умудрился «отрешиться». Он велел пошевелить пальцами и принялся колоть подушечки.

— Здесь?

— Чувствую.

— Здесь?

— Тоже.

Средний палец отзывался вяло. Я велел ткнуть еще раз. Врач надавил сильнее.

— Есть.

Хорошо, отпустило хоть немного.

Потом он заставил сжать ладонь. Проверил большой палец, поскреб ногтем по коже и перешел к левой руке.

— Жить будут, — изрек наконец. — Но сегодня нужен абсолютный покой.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

— Док, мне руки нужны каждый божий день.

Он глянул поверх очков:

— Вот чтобы они у вас были, до завтра ими не шевелите. Понятно?

Стандартная врачебная страшилка, а на душе полегчало. Запрет всего до завтра звучал оптимистично.

Жозефина с кем-то громко и яростно ругалась за дверью.

С плечом вышло хуже. Рубаху пришлось рвать по шву — снять ее обычным способом я бы не смог. Кожу содрало, под ключицей наливался здоровенный синяк. Когда врач полез прощупывать сустав, терпения хватило секунд на десять. Потом я выдал по-русски трехэтажную конструкцию, подробно охватившую самого лекаря, его родственников и методы лечения.

Руку он отдернул.

— Вам больно?

— Нет, блин, стихи читаю от избытка чувств.

За дверью насторожилась Жозефина:

— Что там?

— Медицинский термин. По-русски.

По интонации она, похоже, разобралась.

Дальше доктор действовал осторожнее, кости целы, вывиха нет. Холод, повязка, покой. Остальное он предложил записать уже в Мальмезоне.

— Пишите всё, как есть, — отрезала Жозефина.

Ренар дождался, пока врач отойдет, и подошел сам.

— Допрос на сегодня окончен. Ватель оформит бумаги на возврат пленного. Материалы остаются у меня.

Ни «простите», ни «ошибочка вышла». Прямо профессионал.

— Экзекуции закончились? — уточнила Жозефина.

— Больше вопросов к нему сегодня нет.

— Славно.

Сегодня? Сдурел, галл?

Я наконец дотянулся до воды. Стакан взял правой рукой. Пальцы опять затряслись, вода плеснула на штаны. Пристроил поудобнее, глотнул. Вроде лучше.

Лекарь нахмурился:

— Уймите руку.

— Я пью вообще-то.

— Вы пальцы проверяете.

Вот шельма глазастая.

— Одно другому не мешает.

Он отобрал стакан и поставил подальше, спорить не хотелось.

В соседней комнате Ренар сгребал со стола бумаги, я видел через приоткрытую дверь. Сверху лежал испорченный протокол — тот самый, где я успел нацарапать: «Саламандра вертел вас всех на…»

Сыщик взял лист, прочел незаконченную строку и совершенно спокойно убрал его в папку.

Я едва не заржал. В голос нельзя — плечо отвалится. Зато воображение нарисовало переводчика, который с утра полезет по словарям выяснять, на какой именно оси Саламандра собирался вращать французскую полицию и какое отношение эта операция имеет к стратегии Кутузова.

Первый смешок за весь день. Дышать и то стало легче.

Вернулся Ватель.

— Бумаги готовы. Едем.

Вот теперь слово дошло. Ремни уже сняли, лекарь пообещал сохранить пальцы, однако всё это еще тянулось одним длинным продолжением допроса.

А сейчас — едем.

Поднимался я осторожно. Врач опять появился сбоку, предлагая локоть. Я остановил его свободной рукой.