Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 53

Стало жалко собственной посмертной репутации, поэтому платину я взял поосновательнее, на две десятых толще. Подогнать получилось только с третьего раза. Первую заготовку пришлось выбросить, вторую я испортил сам, слишком рано уверовав в успех. С третьей уже справился.

Ренар продолжал спрашивать. Я отвечал коротко и постепенно перестал различать, кому именно — ему или Вателю. Мысли занимала накладка: две десятых миллиметра, подвести снизу, проверить посадку, снять, поправить край, снова примерить.

— Кто в России принимает ваши распоряжения? — в очередной раз спросил Ренар.

— Я тогда взял платину на две десятых толще.

Все трое замолчали.

Я открыл глаза. Ренар смотрел на меня. Ватель перестал перелистывать бумаги. Даже человек за спиной повернул голову.

Да уж… я действительно произнес это вслух.

Сначала стало неловко, потом меня опять разобрал смех. Правда он быстро перешел в тяжелый кашель, однако лица собеседников делали ситуацию только смешнее.

— Что именно вы взяли? — осторожно спросил Ватель.

Свободной рукой я махнул в сторону.

— Оставьте. Работа вспомнилась. Ничего такого.

Ренар осведомился, понимаю ли я вообще, где нахожусь.

О, с этим как раз никаких затруднений. Так что иди-ка лесом, господин хороший.

Снова закрыв глаза, я вернулся к броши. На сборку ушло еще несколько дней: камни требовалось поставить обратно, металл выправить, замок проверить. Заказчица долго рассматривала украшение у окна, потом приколола его к платью и посмотрелась в зеркало. Я ждал хотя бы пары слов.

— Хорошо, — сказала она.

Вот так. Скуповато, да. Ее имя я потом забыл, а это «хорошо» годами помнил.

Когда к плечу снова прикоснулись, Ренар с Вателем тихо совещались у стола. Через некоторое время Ватель вышел и вернулся с охапкой исписанных листов.

Дождавшись его, инспектор произнес:

— Принесите признание.

Ватель положил перед Ренаром четыре листа. По короткому жесту инспектора человек-палач немного ослабил ремень на плече. Этой малости хватило, чтобы получаить почти удовольствие от отсутствия дикой боли.

— Прочтите, — сказал Ренар и придвинул бумаги.

Читать оказалось трудно. Буквы расплывались, приходилось возвращаться к началу строк, однако общий смысл разобрать удалось. Надо отдать французской канцелярии должное: сочинители там служили талантливые.

Согласно первому пункту, еще до пленения я обучил Отряд самостоятельно выбирать цели, включая штабы и курьеров. Во втором утверждалось, что и в Париже я продолжал руководить своими людьми, получал депеши из России и передавал ответы через некоего «неустановленного посредника». О, удобненько. Имени нет, лица тоже, зато арестовывать в его поисках можно сколько угодно. Третий пункт касался моего ремесла: безделушки и подвески якобы служили шифрами, а гости Мальмезона читали в них сведения о поражениях французской армии.

До строки о Жозефине я читал почти равнодушно.

Ей отвели роль невинной жертвы обмана. Императрица, дескать, видела во мне талантливого ювелира и понятия не имела, чем занимается русский пленник у нее под боком.

Жозефину решили выставить дуррой?

Я посмотрел на Ренара.

На последней странице оставили место для подписи. От меня надо было поставить имя под всем этим сочинением.

Ренар налил воды и сам поднес стакан к моим губам.

— Подпишите, и я доложу министру, что дальнейшее пребывание здесь бессмысленно. После его распоряжения вы сможете вернуться.

Пил я медленно, стараясь растянуть каждую каплю.

Вернуться хотелось. Смыть с себя грязь, переодеться, избавиться от рубахи, присохшей к плечу, съесть что-нибудь приличное. Потом лечь в чистую постель и несколько часов провести в тишине, где никто не спрашивает про Отряд.

А еще была мастерская.

Ради возможности снова взять щипцы, сесть и почувствовать инструмент в пальцах я сейчас многое бы отдал.

Я перечитал строчку о «неустановленном посреднике».

Стоило поставить подпись, и полиция получила бы человека, которого можно назначить по своему усмотрению. Им оказался бы любой гость, поговоривший со мной пять минут, любой слуга, передавший записку, любой знакомый, приехавший в Мальмезон. Потом из него вытянут следующую фамилию, затем еще одну, пока нужная русская сеть наконец не появится на бумаге.

Ренар молчал и ждал. Торопить меня ему было незачем. Он прекрасно понимал, чего мне сейчас хочется сильнее всего.

— Императрицу больше не побеспокоят? — спросил я.

— Если вы подтвердите ее неосведомленность, у министерства не останется оснований для обвинений.

Хитрый ответ. Ренар гарантировал только доклад министру и возможное возвращение. Свободу никто даже не упоминал.

— Освободите руку.

По знаку Ренара жандарм расстегнул ремень на запястье, а человек за креслом немного изменил положение локтя. Я осторожно сжал кулак. Большой палец слушался, указательный тоже. Средний слегка подрагивал, однако перо удержать должен.

Мне протянули его.

И тут снова вспомнилась брошь. Последний крапан я тогда не решался прижать минут десять. Всё уже было сделано как надо, накладка сидела плотно, бриллиант стоял плотно, оставалось одно движение. Я сидел над ним и медлил, как начинающий подмастерье, которому впервые доверили дорогую вещь. Причина была смешная — слишком хорошо всё получилось, и портить результат страшно вдвойне.

В конце концов я разозлился на себя, выругался, нашел очки и прижал металл.

Готово.

Сейчас работа предстояла проще. Зато цена промашки выросла.

Обмакнув перо в чернильницу, я размашисто, во весь лист, вывел:

«Саламандра вертел вас всех на…»

Ренар заметил, что я пишу поперек текста, и дернул бумагу к себе. Перо сорвалось с листа, оставив на полях жирную кляксу.

Я посмотрел на недописанную фразу, потом на Ренара и наконец на Вателя, который вертел лист в руках, пытаясь разобраться с кириллицей.

Сдержаться не получилось. Я снова расхохотался и почти сразу закашлялся от боли. Особенно смешно стало, когда Ватель повернул бумагу боком, видимо надеясь, что русский язык с другого угла сделается понятнее.

Глаза заслезились. Каждый спазм отдавался в плече, однако свою цену за этот маленький праздник я считал вполне приемлемой.

Ренар сохранил спокойствие. Он забрал лист у Вателя и подал знак человеку за креслом. Жандарм снова застегнул ремень на запястье. Смех уже почти закончился, сил на него тоже не осталось.

Главное, написать я успел.

Пока Лемер затягивал пряжку, я пытался восстановить дыхание.

Из коридора донеслись громкие голоса. Снова? Какое-то дежавю.

Сначала я решил, что после бессонной ночи и нескольких часов в этом кресле уже начинаю «слышать» галлюцинации. Однако спор за дверью продолжался. Жандарм кому-то возражал, его собеседник отвечал коротко и явно привык к тому, что распоряжения выполняют с первого раза. Потом послышались быстрые шаги и резкий приказ.

Ренар повернулся к двери. Ватель вышел разобраться, однако спор только приблизился.

Под ложечкой неприятно потянуло. Человек, решивший вот так пройти через охрану, должен был обладать либо огромной властью, либо столь же огромной глупостью.

Второе отпало через несколько секунд.

За мужским баритоном прозвучал женский голос.

Жозефина?

Глава 22

Ноябрь 1812 года, окрестности Смоленска.

Брюно Дарю́ принес ведомости после завтрака. К тому времени император успел прочитать пару утренних донесений, справиться о здоровье Даву и Нея, приказать дать свежих лошадей двум штабным. Лишних выпроводили.

— Итог? — коротко бросил Бонапарт.

Дарю назвал цифру — столько суточных рационов удалось наскрести по смоленским магазинам.

Император быстро прикинул в уме и нахмурился.

— У вас ошибка в расчетах.