Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 51

— Имя посредника можете пока оставить при себе, — Ренар говорил так, будто мы обсуждали меню на ужин. — Подтвердите сам факт его наличия и подпишите объяснение. Я доложу министру, и вы вернетесь домой.

На первом листе зияло место для моего имени. На последнем — уже красовалась дежурная фраза о добровольном чистосердечном признании.

Соблазн был силен. Чиркнуть пером — и я сяду за верстак, возьму штихель, а Жозефина избавится от полицейской слежки. Можно было бы даже поверить Ренару, не будь в тексте этой поганой строчки про «неизвестного посредника».

Стоит мне расписаться под существованием канала, и тайная полиция начнет грести всех подряд. Назначат посредником любого, кто подходил по времени визитов. Первой пустят в расход де Вилье. Выбьют из нее следующую фамилию. А после каждой новой диверсии Отряда Ренар будет трясти этой бумагой, доказывая, что сеть все еще активна.

— Когда меня вернут в Мальмезон?

— Сразу после доклада министру. Возможно, уже завтра.

— А мастерская?

— Я подам ходатайство о снятии печатей, как только дело закроют.

Он обещал ровно то, что мог пообещать мелкий чиновник. Я уставился на него воспаленными глазами.

— Дайте мне поспать. Прочту это утром.

— Утром текст не изменится, — отрезал Ренар. — Зато за ночь о вас узнают еще в десятке парижских гостиных.

Он снова напомнил про заговор Мале. Месяц назад гарнизонные офицеры сжевали липу о смерти Наполеона и сдались мятежникам с фальшивыми бумагами. Полиция обмишурилась, и теперь министерские рвали когти, чтобы найти крайнего за новые слухи.

Лемер сунул мне кружку с водой. Я отпил и еще раз просмотрел финальный лист.

Я брезгливо отодвинул бумагу.

— Я не подпишу этот бред.

Ренар чуть приподнял бровь:

— Отказываетесь спасти госпожу де Богарне от допросов?

— Вы предлагаете чушь.

Он не стал давить. Писарь деловито зафиксировал отказ, после чего Ренар кивнул Лемеру: уводи.

Мы долго спускались по крутой каменной лестнице в подвал. В камере белели полосы на стенах от выломанных полок да торчали ржавые крюки в кладке. Под потолком — крошечное оконце, через которое виднелись только сапоги патрульных. Стол, стул с жесткой спинкой, узкая койка.

Лемер швырнул меня на стул и расстегнул ремень. Кисти горели от прилившей крови. Я сжимал и разжимал кулаки, растирая суставы, когда в камеру ввалился врач.

Снова проверка пульса. Надавил на ногтевые пластины. Заставил свести пальцы в кольцо.

— Оставьте зазор в два пальца, — бросил он Лемеру, кивая на ремень. — Иначе он потеряет чувствительность.

Лемер намертво принайтовал мою левую руку к подлокотнику. Правую оставил свободной — ровно настолько, чтобы дотянуться до стакана на столе. Ренар молча наблюдал за моими пальцами, затем развернулся и ушел.

Жандарм придвинул стакан к краю стола и вышел зашумев засовом.

Я выпил половину, занялся пальцами. Большой и указательный слушались, средний мелко дрожал. Я с силой вжал ладонь в колено, фиксируя суставы, пока тремор не отпустил.

Видимо я так и уснул, меня просто вырубило.

В коридоре послышались шаги. Остановились возле моей двери. Я с трудом разлепил веки и удивленно уставился на вошедшего.

Да твою ж…

Глава 21

Передо мной стоял палач, причем какой-то карикатурный. Мужчина лет сорока пяти, крепко сбитый, коротко стриженный, с засученными рукавами рубахи, он держал окровавленные щипцы. Руки у него были рабочие: широкие ладони, короткие ногти. Несколько раз дернув пряжку и проверив кожу, он повернулся к Ренару:

— Какое плечо?

— Правое. Старая рана.

Незнакомец обошел кресло, попробовал спинку на прочность и велел жандарму принести еще два широких ремня.

Несколько секунд я переводил взгляд с него на Ренара, пытаясь уложить происходящее в голове. Потом рассмеялся, сначала тихо себе под нос, а через мгновение уже закашлялся, пытаясь унять хохот. Видимо, нервы решили выбрать самый неподходящий способ разрядки.

— Что вас так развеселило? — осведомился Ренар.

— Любуюсь торжеством французской инженерной мысли. Ларош ломал голову, как сберечь мои руки, а вы пригласили умельца, который сейчас займется прямо противоположным.

Незнакомец даже головы ко мне не повернул. Приняв ремни у жандарма, он придирчиво выбрал тот, который надежнее крепился к каркасу.

— Никто не собирается лишать вас возможности работать, — ответил Ренар.

— Тогда у вас странное представление о бережном обращении с полезными специалистами. Представьте: ваш император возвращается, интересуется результатами визита своих людей в Мальмезон, а ему предъявляют ювелира, который чашку удержать не способен. С удовольствием послушал бы ваши объяснения.

На императора я, разумеется, не рассчитывал. Пока Бонапарт выбирался из России, Савари со своими ищейками мог провернуть со мной что угодно. Меня занимал вопрос попроще: оставалась ли у Ренара черта, через которую он побоится переступить? Похоже, искать её следовало уже где-то позади.

— Врач проследит за вашим состоянием, — отрезал инспектор. — Министерству нужен ответ лишь на один вопрос. Кто связывает вас с Отрядом?

— Никто.

— Кто передает им сведения, полученные вами во Франции?

— Никто.

— Кто получает от вас советы?

— Тоже никто.

Тем временем незнакомец освободил левое запястье, осмотрел кожу и застегнул новый ремень чуть свободнее. С кистями он действительно обращался осторожно. Зато правый локоть отвел назад и жестко закрепил.

После этого светские беседы закончились.

В плече полыхнуло. Втянув воздух, я приготовился к последствиям: сбитому дыханию, бешеному пульсу и остальным прелестям, которыми прежнее тело после определенного возраста расплачивалось за подобные издевательства. Сейчас вышло иначе. Сердце колотилось сильно и ровно, а через пару вдохов голова снова работала вполне сносно. Молодость, хоть какой-то плюс.

Ренар повторил тем же голосом:

— Кто передает ваши слова в Россию?

Ответив довольно грубовато, я плотно закрыл глаза. Надо занять голову чем-нибудь привычным и знакомым до последней мелочи.

Работой.

Я ухватился за воспоминание о старой платиновой броши. Хозяйка когда-то опустила футляр на мой верстак и с порога объявила, что украшение досталось ей от прабабки. Центральный бриллиант едва держался, а предыдущий «мастер», судя по результату, припоя не жалел.

Тогда с инструментом я не торопился, сначала следовало всё осмотреть; с этого начиналась любая сложная работа.

Под микроскопом открылось полное безобразие. Ажурный участок перегрели, металл повело, два крапана торчали под нелепыми углами, у основания третьего тянулась трещина. Извлечь центральный камень и сохранить оправу представлялось той еще задачкой. Спешка здесь была ни к чему.

К локтю прикоснулись, и я вернулся в комнату.

Незнакомец совсем немного изменил положение руки и от плеча до предплечья прошило такой болью, что брошь вместе с мастерской выпала из головы.

— Кто передает сообщения? — продолжал Ренар.

— Уже отвечал.

— Ответьте еще раз.

— Никто.

Я усилием воли пытался отрешиться. Надо было вернуться к броши. Восемь крапанов вокруг центрального камня, два после кустарного ремонта уже никуда не годились, третий пока держался, хотя трещина дошла почти до основания. Потяни бриллиант вверх чуть сильнее, оправа развалится, заодно прихватит с собой камень.

Хозяйка тогда капризничала и требовала закончить к вечеру. Пришлось объяснить масштаб проблемы, благо клиент уразумел.

Весь первый день ушел на зарисовки и разметку повреждений. Потом пришлось выточить стальную опору, готовые приспособления к такой изуродованной вещи не подходили.

Ренар спросил что-то о Даву. Знакомая фамилия заставила открыть глаза.