Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 3

С треском ломающихся веток сосна упала поперек тракта.

Упала, правда, паскудно, верхушка съехала к канаве, оставив щель, в которую при должном везении мог протиснуться один всадник. Двое конвойных успели проскочить. Третий осадил жеребца прямо перед ветками, а четвертый с маху влетел ему в круп. Задний строй бестолково брызнул в стороны.

Фигнер блестяще сыграл на этой заминке.

— Пушки! — орал он, тыча в упавшее дерево, словно оно доказывало его бредни. — Дорога отрезана! Уводите карету!

Офицер у колеса потребовал назвать полк, Фигнер подскочил к коню, поливая француза отборным матом и размахивая руками. Он сеял самую настоящую панику, очень виртуозно заговаривая зубы. Офицер открывал рот для вопроса, но рядом уже вопил ординарец, упряжка бесновалась, жандарм захлопывал дверцу, а тыловики матерились у поваленной сосны.

Смотреть на этот танец было до одури страшно. Фигнер отшатывался ровно в ту секунду, когда француз тянулся к нему, и снова бросался под копыта при малейшей попытке повернуть карету.

Снайперы нервно ждали приказа у расчехленных стволов. Пахомов гонял перекрестье оптики с офицера на кучера и обратно к дверце. Первый номер уже взял свою цель, второй ловил в просвет ветвей натянутые вожжи. Ожидание приказа выжигало нервы. Еще бы — не абы кого загнали в капкан. Надеюсь зверь не растерзает охотников.

У просеки Лукьян быстро перетасовал людей. Ваня придвинулся к рычагу запуска двигателя. Пока пневматика молчала, внимание французов было приковано к бесноватому Фигнеру.

Опасность с фланга никуда не делась, Денис отвлек часть поляков, но голова колонны все еще давила. Любая заминка у кареты грозила обернуться бойней. Безумно хотелось заорать: «Давай!».

Дюрок снова сунулся в окно кареты, отрывисто бросив что-то внутрь. Кучер пытался выровнять лошадей в образовавшейся после падения дерева толкучке. Жандарм вскинул оружие, дергано выбирая мишень. Рустам закрыл окно своим конем. Силуэт в сером сюртуке внутри экипажа даже не шелохнулся.

Разведчик снова взвыл про русскую засаду. Только теперь в его глотке прорезалась радость. Этот хрип выдавал с головой: дай сейчас психу волю, он голыми руками кинется рвать дверцу кареты.

Моя рука взмыла вверх.

Гвалт у тракта слился для меня в единый шум. Окружающий мир сузился. Арьергард застрял у сосны, часть поляков отвлеклась на Давыдова. А конвой раскололся: кто-то поверил в сказку про пушки, остальные орали друг на друга.

Толстой что-то жестикулировал, не совсем понимая почему потеряны рычаги управления Отрядом. Как же горестно, что возможно из-за всего этого потеряю единственного настоящего товарища в этом мире.

Я резко опустил ладонь. Пахомов получил свой приказ на атаку при первой возможности.

Из кустов по правую руку донесся звук работающей пневматики. Офицер у ближней дверцы конвульсивно дернулся, выпустил поводья и навалился грудью на конскую шею. Пытаясь отдать команду, он вскинул руку, но окровавленные пальцы бессильно скользнули по ремню. Ошалевший жеребец шарахнулся боком прямо в толчею у колеса. Два ординарца, потеряв командира из виду, позабыли о приказах и кинулись вылавливать из седла раненого начальника.

Пахомов уже отмахивал второму номеру.

Выстрел из канавы слился с дальним треском карабинов на фланге. Вскрикнув, кучер схватился за пробитое плечо. Правая вожжа выскользнула из пальцев, левую он сжал от боли. Одна лошадь задрала морду, едва не ломая дугу, вторая подалась назад, молотя копытами по раскисшей колее. Жандарм у правого колеса бросился виснуть на удилах. Второй конвойный притер своего жеребца вплотную к дверце, закрывая экипаж от Фигнера и кустов.

Карета никуда не сдвинулась. Расчет снайпера оказался ювелирным: вырубить управление, но не позволить упряжке понестись вскачь. Вокруг экипажа сразу образовалась давка из мечущихся лошадей и орущего Дюрока.

Третий стрелок снял конвойного с карабином. Тот только успел вскинуть ствол, как пуля швырнула его к подножке. Мертвое тело свалилось, французы ошалело крутили головами, выискивая ориентиры — пороховой дым и грохот. Но вокруг и без того стоял кромешный ад: вопли у брода, пальба Давыдова, храп лошадей и надрывный мат Фигнера про мифическую батарею. Наши пневмозвуки в этой какофонии тонули.

— Лешие! — истошно завопил по-русски кто-то у брода. — Лешие бьют!

Ближайший пехотинец судорожно перекрестился, бормоча про чертей. Несколько всадников инстинктивно втянули головы в плечи, уставившись на верхушки деревьев, хотя снайперы затаились у самых корней. Слухи о проклятых русских ружьях уже гуляли по их лагерям, будто бы эти монстры прячутся в кронах. Теперь эти байки щедро окропили кровью прямо у них на глазах.

Пахомов отдал знак менять позицию. Первый номер ужом скользнул к соседнему кусту. Второй набросил ткань на дульный срез и подтянул к себе запасной баллон, а третий передал оптику соседу. Опыт бойни при Удино многому научил, такая механическая рутина спасала нас.

Мы с Ваней выскочили из кустов. Иван, видать, понял замысел и бросил «Аврору» и стало рядом как в старые добрые времена, прикрывая меня. До кареты оставалось саженей двадцать, от силы пятнадцать. Справа Пахомов с парнями обороняли тракт, а слева, от просеки с машинами, выдвинулся Лукьян. По уму он должен был стеречь коридор отхода, но боковым зрением я уловил его маневр, он оттирает меня плечом с левого фланга, прикрывая собой.

Рявкнуть на него времени не оставалось. За деревьями уже мелькали уланские пики, а арьергард бесновался у поваленной сосны. Пространство сузилось до четырех болевых точек: карета впереди, снайперы в канаве, Лукьян слева и кусты графа за спиной. Посыплется одно и сдохнем все.

Иван обошел меня на полкорпуса. Он всматривался в карету. Мечущиеся вокруг французы существовали для него как досадные помехи.

Антипка дернулся было следом за своим подопечным, но старший стрелец грубо рванул его за плечо, ткнув стволом в сторону низины:

— Куда лезешь⁈ Держи фланг!

Он заскрежетал зубами, вскинул карабин в сторону поляков, не сводя при этом отчаянного взгляда со спины Лукьяна.

Фигнер продолжал виртуозно привлекать внимание французов, но кажется, они перестали его слушать. Маскарад трещал по швам. И все же псих-Фигнер выторговал нам те самые секунды на перебежку.

Дюрок выхватил саблю, отрывисто рявкнув что-то внутрь экипажа. Мамелюк Рустам справа осадил коня, закрыв грудью окно, и потянулся за оружием. На смуглом лице застыла абсолютная и фанатичная готовность резать любого, кто сунется к карете. Псы вроде него реагируют на угрозу рефлексами, не дожидаясь приказов.

По отмашке Пахомов снова выжал спуск, сменив угол. Улан у заднего колеса охнул и завалился набок, закупорив выезд из давки. Дорога подарила нам еще пару шагов.

Первым до козел долетел здоровенный стрелец из лукьяновских. Ухватив раненого кучера за ворот кафтана, он сдернул его вниз, освобождая вожжи. Иван уже стоял у дверцы. Я пристроился справа, Лукьян вклинился слева, выставив ствол так, чтобы контролировать и мамелюка, и затор у поваленной сосны. Звук работающей пневматики подарил раненного Рустама, бессильно падающего к нашим ногам.

— Берем живьем, — процедил я.

Ваня зыркнул на меня и взялся за ручку. Весь мир сжался для меня до его пальцев и тонкой щели между створкой и рамой.

Внутри дернулась тень.

Грохнул обычный, пороховой выстрел с облаком сизого дыма и бьющим по ушам хлопком, несоизмеримым с шепотом нашей пневматики.

Стрелец отшатнулся и осел в грязь у подножки. Пальцы бессильно разжались, парень завалился под колесо. Из-под пробитой груди в раскисшую колею толчками хлестала кровь.

Иван даже не дрогнул, втянул голову в плечи и снова дернул замок. Пороховая гарь резала глаза. Лукьян подошел вплотную ко мне, наводя ствол на правую сторону кареты.

— Лукьян, держи фланг! — рявкнул я.

Он сдал назад на полшага, контролируя дорогу, но отходить не стал. Убью дурака, если выберемся. Если.