Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 25
— Звали, Григорий Пантелеич?
— Проходи.
Он сел на край лавки и поставил пневматику рядом. Многие собеседники передо мной вытягивались или мяли шапку, стараясь угадать мысли странного ювелира. А вот Пахомов спокойно ждал задачи.
Я подал ему первый лист. На нем стояли три фамилии: Бертье, Даву, Мюрат.
Пахомов прочитал их по слогам, словно разбирал клички на ярмарочной афише.
— Эти — главные?
— Для нас — да. Эти трое постоянно бывают при войсках и в штабах. На них держатся движение и порядок французской армии.
Пахомов коснулся первой строчки.
— Бер-тье. Это кто?
— Начальник штаба. Князь Невшательский.
— Князь, — повторил он без почтения. Титул служил для него обычной приметой цели, вроде высокого роста или серой лошади. — Значит, охрана хорошая.
— Разумеется. Опасность Бертье в другом. Вперед он не лезет, саблей не машет, лишними перьями себя не украшает. Этот человек связывает воедино штаб, пехоту, артиллерию и тыл. К нему скачут адъютанты, суют пакеты, получают несколько слов — и огромные массы людей приходят в движение.
Глядя на карту, Пахомов нахмурился.
— В бою все бегают. Как его вычленить?
Я вздохнул. Поэтому мы и говорим здесь, в тишине.
— Красивого всадника в перьях заметит любой дурак. Ищи человека, после чьих слов офицеры становятся дисциплинированными. Да, хотелось бы конкретики, но что есть.
— Мундир какой-то особенный?
— Мундир — дело десятое. Смотри на поведение. Сам он держится в стороне от свалки, откуда видно поле.
Пахомов потер переносицу.
— Издалека такого не разглядишь.
— Зато после его гибели французы начнут мешать друг другу.
— Понял. Значит, первого красавца можно пропустить?
— Смотря какого.
Поверх первого листа я положил описание Мюрата. Пахомов прочел: король Неаполитанский, кавалерия, вызывающий наряд, всегда во главе колонны.
— Этого и слепой признает.
— И каждый захочет влепить ему пулю.
— Нам оно надо?
— Когда Мюрат ведет атаку — надо. Он заставляет людей забыть про усталость и страх. Этот павлин опасен, за ним полезут даже те, кто минуту назад собирался драпать.
Во взгляде Пахомова появился интерес.
— Почему тогда он второй?
— После гибели вожака найдется тот, кто снова соберет строй. Человек, который устанавливает в войсках порядок, принесет нам больше вреда.
Пахомов принял объяснение. Большинству стрелков хватало команды «бей этого». Ему требовалось правило, по которому он сам выберет цель.
— А Даву? — Он указал на третий лист.
— Самый опасный. Герцог Ауэрштедтский. Узнать его труднее всего: вперед не полезет, шума поднимать не станет. Там, где Даву, приказы исполняют быстро. Жесткий, умный, расчетливый.
— Тоже штабной?
— Командир из тех, кто способен собрать разбитую армию заново, причем прямо в поле.
Пахомов положил руки на затвор ружья.
— Выходит, один гонит, второй раскладывает, третий держит.
Я усмехнулся. Полчаса подбирал определения, а мастер уложил все в одну фразу.
— Точнее не скажешь.
— А прочие? Эти, как их… Ней, Удино…?
— Тоже важные цели, только рангом ниже. Они способны выиграть бой или перекрыть дорогу. Бертье, Даву и Мюрат держат три главные опоры французской армии. Потеряют одного — станет трудно; двоих — начнут сыпаться; всех троих — Бонапарту придется самому заниматься тем, что прежде делали они.
Пахомов поднял взгляд.
— При выборе надо смотреть на пользу, которую человек приносит своим?
— Скорее на вред, который он успеет причинить нам через час. Последнее решение остается за тобой.
Плечи стрелка немного расправились. Ему доверили выбор, и он это оценил. Князь или герцог оставались для Пахомова приставкой к фамилии цели.
— Бумаги забирать? — спросил он.
— Оставь. Список за пазухой доведет до виселицы. Запоминай здесь. — Я коснулся виска, затем положил ладонь на серебряную саламандру, венчавшую трость.
Пахомов прикрыл глаза и повторил:
— Бертье — к нему едут. Даву — при нем порядок. Мюрат — впереди всех.
— Для начала достаточно.
— А если в суматохе запутаюсь?
— Тогда бейте того, кто прямо сейчас убивает наших. Жизнь солдата дороже.
Пахомов посмотрел серьезнее.
— Справедливо.
Поднявшись, он взял ружье и задержался у двери.
— Григорий Пантелеевич, рядом стоит князь, а в стороне какой-нибудь капитан командует лучше. Кого бить?
— Капитана.
— А князя?
— Если время останется.
Пахомов улыбнулся.
— И еще, — я вздохнул, — если когда-нибудь возникнет шанс убрать одного из этих, то действуй немедля. Отряд создан именно для устранения этих трех. Без них француз не справится.
Пахомов еще шире осклабился и вышел во двор. Вскоре его голос донесся со стрельбища: мишени велено было переставить к самому краю, ближе к бочкам.
Очнулся я в лазарете под приглушенные голоса французов. Лекарь лениво переругивался с санитаром, Толстой тяжело дышал через проход. Из подробностей имелись лишь имя Бертье, оброненное врачом, и слух о бездымном выстреле.
Если у гати работал Пахомов, мой список ему вряд ли понадобился. Он следил за тем, к кому скачут адъютанты и чьи приказы прекращают суматоху.
К утру я набрал достаточно однообразных и пугающих подробностей. Император вернулся, Рустам погиб, короля Неаполитанского окружили врачи и избранная охрана, а для князя Невшательского приказали подготовить отдельное место.
Бертье скорее всего убит. Французы обходили его имя, прячась за титулами и должностями, словно прямое упоминание могло навлечь еще одну беду. Я смотрел в закопченную крышу лазарета и изображал глубокую сосредоточенность. Разговоры вокруг радовали.
Лекарь с санитарами едва успевали принимать раненых. Вода в тазах темнела за считаные минуты. Выжившие пытались говорить. Сабельные рубцы, пулевые отверстия и мундиры штабных офицеров показывали масштаб боя. В бреду и шепоте повторялись «гать», «дом» и приказ «не стрелять по строению».
Самого двора и места гибели Бертье я не видел, зато последствия французы доставили прямо в лазарет. После Смоленска лучшие силы великой армии могли давить на отступающие русские колонны. Их бросили спасать одного человека, и французы заплатили потерями, о которых в штабах предпочитают молчать.
К полудню Толстой решил заговорить, скучно ему, наверное. Жар держался, однако взгляд стал острым. Немного послушав лазаретный шум, Федор Иванович повернулся ко мне:
— Вы хмуритесь, Григорий Пантелеевич.
— Есть повод.
— Из-за того, что Бонапарт выскользнул?
Караульный у двери картинно уставился на сапоги и навострил уши. Я хмыкнул.
— Из-за этого тоже.
Толстой смотрел строго. Усталость перевешивала гнев, однако меня он по-прежнему читал легко: праздновать я не собирался и продолжал сводить в уме слишком дорогой итог.
— Вы рассчитывали на большее, — сказал он.
— Да.
Имя Бертье снова прозвучало. Офицер спорил с врачом о перевозке тела, когда юнец с перевязанной рукой вмешался:
— Его убили, ни дыма, ни вспышки. Кровь на мундире — и все.
Врач прикрикнул на парня и заставил его лечь, однако все услышали.
Со стороны война часто выглядит волей императора, который указывает пальцем на карту. Корпусу при этом нужны маршруты, час выступления, места снабжения и связь с соседями по флангам. Слова Наполеона сами по себе не сдвинут десятки тысяч людей. Кто-то должен превратить приказ в десятки распоряжений, проверить адъютантов и исправлять ошибки.
Бертье занимался этим годами, другие маршалы рубили врага и добывали славу, а он обеспечивал движение армии. Его могли недолюбливать и редко боялись, зато Наполеон получал от него самое ценное — порядок.
С гибелью Бертье штаб лишался человека, державшего в голове слишком многое. Замену французы найдут быстро, назначат нового начальника и нацепят на него аксельбанты. Во время отступления от Смоленска каждый час стоит дорого. Пока преемник разбирается в бумагах и привыкает к адъютантам, русские пройдут лишние версты. Порой одного перехода хватает, чтобы армия ушла из-под удара.