Ювелиръ. 1812. Париж (СИ), стр. 15

Дышать стало трудно. Под мундиром быстро намокало, и пальцы касались липкого мундира. Крики офицера стали отчетливее, но французская речь воспринималась как посторонний шум.

Он всё же поднялся, офицер с перевязью шел сам, под прикрытием пятерых солдат. Они больше не искали груз. У корня нашлось второй пистолет. Молодец, унтер, хоть и выполнил приказ, но оставил гостинец. Выждав, пока офицер окажется в просвете между стволами, Толстой выстрелил. Француза развернуло, сабля выпала в грязь. Солдаты сбились вокруг своего командира, и погоня снова замерла.

Этого времени должно было хватить. Возможно, кто-то из его людей доберется до своих и расскажет, как граф остался в ольшанике прикрывать их отход.

Попытка отползти вниз далась с трудом. Локоть вяз в жиже, рана под ключицей при каждом движении отдавалась горячим толчком. Французы поняли маневр и двинулись быстрее. Первый настиг его у нижнего дерева; Толстой ударил стволом по колену, но второй навалился сверху, выбивая пистолет. Толстой вцепился в ремень на груди француза, подтянул его к себе и ударил лбом в переносицу. Третий солдат подбежал сбоку, обрушив приклад на плечо.

Толстой упал.

Мокрая трава и раздавленные листья оказались перед самым лицом. Кто-то наступил на запястье, вырывая штык из онемевших пальцев. Толстой вслепую ударил свободной рукой по чьей-то голени и получил сапогом в скулу.

Где-то рядом лаяли команды: «Живой!», «Офицер!». Над ним смыкались темные фигуры. Повернув голову, Толстой в последний раз увидел ольшаник. Там, за ветками, его люди уходили вглубь леса. Успели.

Француз ударил его в бок, проверяя реакцию. Толстой попытался поднять руку, но новый удар прикладом погасил картинку.

В последнюю секунду вспомнился Григорий, причем не мастер Саламандра, а тот самый Гриша, который подсунул эту ставку и оставил его платить по счету. Умирая в грязи, Толстой так и не нашел в себе сил его простить. Дружба — штука хрупкая.

Глава 8

Я не знал что ответить. Да и не хотел, если честно. Меня вся эта ситуация жутко бесила.

Вместо ответа я отвел взгляд, этого хватило: губы Татьяны дрогнули, веки медленно опустились. У стены Антипка шумно втянул воздух, уже собираясь что-то сказать, однако промолчал.

У входа засуетились. Врач, разбиравший повязки, поспешно вытер руки и знаком велел помощнику убрать ведро с грязным тряпьем. Часовой вытянулся. Снаружи заговорили сразу несколько офицеров, затем после резкого окрика все расступились.

В палату вошел Даву. Его я помню хорошо, видел его портреты, ведь он один из тех кого я представлял целью для Отряда. Он ввалился в грязных сапогах и запыленном мундире, поджарый и деловитый. Следом появились двое офицеров: один нес мои вещи, другой прижимал к боку пачку бумаг.

Маршал обратился к врачу.

— Состояние?

Доктор доложил: рана в боку, большая потеря крови, сильный удар по голове, говорить может, хотя недолго. Молодой русский лежит без сознания и может снова провалиться в беспамятство. Тот, что у стены в норме.

Выслушав его, Даву подошел ко мне.

— Когда вы видели императора в последний раз?

О как. Даву задал слишком грамотный вопрос. Место и направление его пока не интересовали; маршал проверял меня, рассчитывая поймать на противоречиях.

Что ж, поиграем, маршал.

— Перед тем, как ваши люди меня скрутили.

— Он был жив?

Белое полотно на лице Бонапарта, бешеный взгляд поверх кляпа, ремни вокруг тела и сосредоточенный Фигнер рядом — он явно выбирал для нас самые неприятные способы казни.

— Дышал.

Даву прищурился.

— Он был ранен?

— Нет.

— Он мог говорить?

— С трудом.

Я сдержал ухмылку, с кляпом много не наговоришь. Маршал едва заметно повернул голову к адъютанту, тот записал подробность. Каждым ответом я уточнял направление поиска: Наполеон жив, связан, его везут на машине. Французы восстанавливали маршрут и оценивали возможности тех, кто его увез.

— Эта «самоходная телега» сломана? — Даву смотрел в упор.

Отпираться смысла уже не было. Раз вопрос задан именно в таком ключе, французы знали достаточно.

— Шла с трудом, — ответил я.

— Причина?

Ага, ша, разбежался. Все тебе расскажи. Переведя взгляд на врача, я прикрыл глаза и обмяк на подстилке.

— После такой кровопотери подробности как-то вылетают из головы.

Только теперь Даву внимательно осмотрел мою повязку.

— Проверьте, — бросил он медику.

А ведь играть не пришлось. Стоило врачу осторожно коснуться раны, как под ребрами обожгло, язык присох к небу, а виски покрылись холодным потом.

— Он слаб, — подтвердил врач. — От долгого разговора снова откроется кровотечение.

— Долгая беседа мне ни к чему, — буркнул Даву, склонившись ближе. — Кто управлял «телегой»?

Так и хотелось сказать, что водителем был мой лучший соратник, оставивший только после прямого приказа. Сейчас на нем держалась вся затея. От усталости я едва не произнес имя, настолько ясно представил его руки на рычагах.

— Мы называем эту должность — водитель.

— Из вашего имения?

— Да.

— Имя.

Я промолчал.

Даву продолжал смотреть мне в лицо. За стеной требовали свежих лошадей и спорили офицеры: один рвался на восток, другой поминал Бертье и штабные приказы. Маршал слушал вполуха, выхватывая из общего гула нужное, и довольно быстро оставил имя Вани в покое.

— Куда направилась «телега»?

— Лесом.

Адъютант вскинулся, однако короткий жест Даву вернул его на место.

— Вы знали, где устроить засаду. Ваши люди отсекли наших у угольных ям. Вы стреляли по проводникам. «Телега» не могла уйти просто «в лес».

На секунду я прикрыл глаза. Ответ «не знаю» его не устроит. Грубую ложь Даву распознает.

— Я знал только место отхода, — сказал я. — Дальше маршрут вел другой человек.

Почти правда, Фигнер лучше знал дорогу, Иван управлял машиной, а моя часть пути закончилась у пня.

Даву оставил ответ как есть.

— Сколько человек в «телеге»?

Я молчал.

— Русский мастер, список имен мне пока не требуется. Я хочу оценить возможности. «Телега» тяжелая и шла медленно, следовательно, каждый человек добавлял вес.

Даву рассуждал убедительно, потому вопрос и был опасен.

— Ровно столько, чтобы удержать пленного, — выдавил я.

— Был ли там второй пленный?

Рустам. Французы либо знали, либо уже догадывались. Достаточно найти одного свидетеля среди преследователей, и они восстановят все остальное. Ладно, пусть знают что я не буду врать, глядишь, привыкнут и будут доверчивее.

— Рядом с ним находился слуга императора.

Даву нахмурился.

Татьяна лежала, следя за разговором из-под опущенных век. Антипка у стены тоже не отсвечивал, втянул плечи, опустил взгляд и держал рот на замке как и полагалось сидеть избитому слуге.

Даву не изменил тон даже во время распоряжений:

— Русского мастера держать живым. Сонных капель не давать. Воду — понемногу. Врач докладывает о каждом изменении. Пленного у стены передать штабным. Молодого русского оставить здесь.

Выходило паршиво: маршал просто менял караул и порядок содержания. Антипку собирались отрезать от нас. Татьяна оставалась рядом, и Даву почему-то лично распоряжался судьбами нас троих.

За стеной спор перешел в крик. По обрывкам французской речи я разбирал тревожную картину: Бертье требует подтверждений, гвардии пока ничего не докладывать, корпуса ждут приказа. Кто подпишет бумаги? Поисковые группы отправить к реке и просекам. О победе люди за дверью уже не думали, ведь начался дележ власти после исчезновения Наполеона.

Даву все слышал. Лицо маршала оставалось неподвижным, зато офицеры свиты заметно нервничали.

— От угольных ям отправить лучших людей, умеющих читать следы, — приказал он. — Проверить каждую просеку, опросить крестьян. Найти вторую машину либо место, где ее бросили. Главная цель — «телега».