Прыгать с платформы запрещается (СИ), стр. 15
— Об этом! — Женя в сердцах взмахнула рукой, указывая направление. Яркий зонт впереди притягивал внимание не хуже света маяка в ночи.
Ну а как еще ей следовало понимать происходящее? Михалыч примчался, навел панику. По его поведению и словам Женя решила, что бедная старушка погибает в одиночестве и ей совсем некому помочь. Потому, собственно, так торопилась.
Однако по всему выходило, что это было хитрым планом Марины для пробуждения ведьмовского дара. Когда только успела все это провернуть, спрашивается? Никуда ведь не отходила…
Теперь же Женя стояла в двух шагах от скамьи, на которой лежала бледным лицом к небу, вернее, куполу зонта, Марья Никитична. Хоть тут не соврали: старушке, судя по ее болезненному виду, и правда стало плохо. Но остальное… Сколько тут собралось людей? Один, два… Да человек десять! Похоже, все ближайшие соседи высыпали из дворов.
И что? Михалыч бросился в конец улицы в сельмаг за «колесами», а там совершенно случайно в этот момент оказалась Женя, наследница исцеляющей всех ведьмы?
Не верится, подстава как есть.
— Тю, да ты чего, Женьк? — Марина очень натурально округлила глаза, а потом осуждающе покачала головой. После чего решительно шагнула к скамье. — А ну, расступитесь, люди добрые. Помощь пришла!
Женя не сдвинулась с места.
Марину же услышали, заметили.
— Есть таблеточка? — складывая перед собой руки в молитвенном жесте, спросила сухонькая старушка — божий одуванчик. — Принесла?
— А Веруня куда делась? — в этот момент уточнил кто-то из заднего ряда, кого Женя не видела за спинами других. Но голос явно тоже принадлежал какой-то женщине в возрасте.
— Так за водой побежала, — прошамкала еще одна старушка.
Собственно, вся соседская толпа состояла из бабушек в платочках. Не считая Михалыча, отправленного в сельмаг гонцом, здесь был только один мужчина — старик в сетчатой панаме, из-под которой торчали седые, почти совсем белые волосы. Он стоял в сторонке и со скорбным видом курил папиросу.
— Да ничего я не принесла, — тем временем ответила на адресованный ей вопрос Марина и демонстративно развела руками, показывая пустые ладони. — Говорила же. Кончилось все, что было, еще неделю назад. Один парацетамол остался.
— Вот и я говорю, Яшка проспится, на той неделе в райцентр сгоняет, — вставил дедушка с папироской.
— А ты, Агафон, не дыми! — тут же напустилась на него ближайшая старушка. — Человеку плохо, а он воняет своим куревом. Фу ты, прости господи! — И, чтобы слова не расходились с делом, она сразу же перекрестилась.
Агафон в ответ на замечание виновато ссутулил плечи и отошел еще на шаг в сторону, однако папиросу не бросил.
— Вот хочу — и дымлю! — огрызнулся уже с безопасного расстояния.
— Старый дурень! — не осталась в долгу старушка — борец с вредными привычками.
Другие бабушки загалдели.
Женя прижала ладонь ко лбу. Не подстава. Лекарств правда нет. А она…
— Женьк, ну ты идешь⁈
Женя вздохнула. Идет, конечно. Вопрос только, какая от ее прихода будет польза.
— А это еще кто? — с подозрением уставилась на нее одна из женщин. Вопрос при этом почему-то адресовала замершему за Жениным плечом Михалычу.
— Да я почем знаю! — раздраженно отозвался тот.
— Это… — начала было Марина, но тут разомкнулись бледные губы Марьи Никитичны:
— Это… городская… Гоните… ее… Собак… тревожит… Бедовая…
Все снова загалдели, бросая на Женю теперь не только удивленные, но и откровенно враждебные взгляды.
«Ну, приехали», — раздраженно подумала она. Тем не менее все же сделала над собой усилие и подошла к скамье.
— Здравствуйте еще раз, Марья Никитична, — сказала хмуро. — Я пришла вас исцелять. Исцелитесь, пожалуйста…
Полчаса спустя Женя сидела на той самой скамье в компании Марины. Марью Никитичну проводили отлеживаться в дом. Другие разошлись.
Осталась одна Найда, все так же дрыхнувшая посреди дороги, — проблемы двуногих ее не волновали, пугать чужачку ей больше не хотелось. Несколько кур клевали что-то на земле в опасной близости от собачьего хвоста, периодически попадая по шерсти клювами. Но Найда только лениво обмахивалась, перекладывая хвост с места на место, и даже не поднимала головы.
— Будешь? — гостеприимно предложила Марина, подкуривая взятую у деда Агафона папиросу.
Точнее, ей досталась вся пачка, со спичками в придачу. Елизавета Павловна, супруга Агафона Степановича, так разошлась на тему запаха дыма, что старик верно рассудил: в данной ситуации капитуляция — лучший выход. Сунул ближе всего стоящей к нему в тот момент Марине свои «богатства» в руки и, оскорбленно шаркая ботинками, ушел домой.
— Нет, я не курю, — покачала головой Женя.
Через пару секунд до нее дошел запах горящего табака, и она поморщилась.
Владелица сельмага же от души затянулась.
— Я тоже, — ухмыльнулась, выпуская в воздух белесое облачко, — но что-то впечатлений сегодня много.
— Все равно вредно и дурно пахнет, — не согласилась Женя.
— Ага, — с готовностью подтвердила Марина и приложилась к папиросе еще. — Без фильтра — вообще дрянь.
Женя промолчала, отвернулась.
Ветер гнал по пустой дороге пыль, кудахтали куры, обмахивалась хвостом собака овчарко-волчьей наружности…
Когда из дома прибежала старушка, которую все называли Веруней, и принесла воды, Марью Никитичну подняли и напоили. Марина к тому моменту успела объявить всем, что Женя не кто иная, как наследница Ложкиной, и было дружно решено посадить ее рядом с захворавшей.
Волшебного исцеления, разумеется, не произошло. Но тень от вовремя поставленного зонта и прохладная вода сделали свое дело — Марье Никитичне немного полегчало. Тонометр показал уже не слишком страшные цифры, и она сама высказала желание уйти в дом.
И трость, и прибор для измерения давления тоже забрали. Благо про зонтик все забыли, и теперь можно было спокойно посидеть в его тени.
— Не пробудилось ничего, да? — сочувствующе спросила Марина, после того как еще несколько раз затянулась.
Женя не удержалась и помахала у себя перед носом, отгоняя табачный дух.
— Во лбу же звезда не зажглась, — ответила со злой иронией.
— М-да, — коротко протянула Марина и снова замолчала.
Ни одна из них понятия не имела, как должен пробуждаться или передаваться ведьмин дар. В любом случае, ничего нового в себе Женя не ощущала. Она вообще почти ничего не чувствовала, кроме раздражения и усталости, но те за столько четвергов стали ее постоянными спутниками.
— Марин?..
— Ась? — тут же откликнулась та.
— Я вот что подумала… — Женя повернулась к собеседнице, нахмурилась. — Как так вышло? Я понимаю, что аптеку у вас закрыли. Лекарств купить поблизости негде, надо ехать в райцентр. Ездите, закупаете впрок…
— Ну, — пришел черед нахмуриться Марине, не понимающей, к чему Женя ведет.
— Но я не верю, что у всей деревни совсем не осталось медикаментов. Старики, они же…
— Запасливые, — со знанием дела подмигнула Марина.
— Да. И чтобы ни у кого… Нет, не верю.
— Ну и правильно, что не веришь. — Женя недоуменно округлила глаза, а та продолжила: — Таблетка-другая наверняка есть у каждого. Лишнего точно нет. А Марья Никитична у нас дама не самого сахарного характера — кто ж ей последнее отдаст?
— Зонт же отдали, — буркнула Женя.
— Да это ничей зонт, — отмахнулась Марина. — Гарьевой внуки приезжали, когда она померла, да забыли у меня в магазине. Лежал полгода. То один возьмет, то другой. Вот кто-то принес сюда. Потом дальше по деревне пойдет.
Продавщица замолчала, а Женя откинулась спиной на забор позади себя и запрокинула голову. И без того ярко-желтый, на солнце зонт казался еще ярче.
— Красивый, — сказала она.
— Ага, — согласилась Марина.
Потом та заторопилась и ушла, потому как вспомнила, что в спешке бросила магазин открытым. А Женя еще долго сидела на скамье под ничьим зонтом и думала о том, как поступила бы она. Отдала бы человеку, которому плохо здесь и сейчас, последнее лекарство, которое в любой момент может понадобиться собственной семье, а когда случится пополнение запасов — неизвестно?