"Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ), стр. 607

Он ошибочно полагал: с его женой и тестем уже не может случиться ничего хуже того, что уже случилось. В то время в законодательстве Балтсоюза еще не было статьи, касавшейся недобровольной экстракции. Поэтому колберы оставляли своим жертвам жизнь — чтобы им самим нечего было инкриминировать в случае чего. Из-за этой законодательной лакуны Балтсоюз и сделался вотчиной колберов. И о том, что теперь четыре колбера поместили своих жертв на заранее поврежденные лодки, Филипп Рябов не догадывался.

Он хотел расстрелять этих четверых сразу же, но тут объявились дети. А убить кого-то одного из колберов — значило бы: подставить детей под удар. Сделать из них потенциальных заложников. Он вытащил мобильник — у него он был — и вызвал на взморье полицию и службу спасения. А потом стал выжидать.

Но раньше, чем он успел предпринять что-то еще, две из его потенциальных мишеней перестали существовать: с ним разделались их подельники. А затем он сам застрелил троих: Молодцова, уплывающего в море (хотя тот и так утонул бы), и двух колберов. И, когда увидел, что дети в безопасности — находятся с полицейскими, — кинулся вплавь за Машей и за профессором, добежав до кромки воды чуть в стороне от основного места действия.

Он сумел вытащить и реанимировать Машу — хоть она уже ушла под воду вместе с продырявленной лодкой. И даже передал её врачам «скорой». Но Петр Сергеевич Королев утонул — Фил видел, как волны уносят его тело, но ничего не мог поделать: должен был сперва позаботиться о жене.

И было почти чудом, что после, когда все разъехались, он отыскал в пещере-галерее, тянувшейся вдоль берега, уцелевшую и не замеченную никем колбу с экстрактом, добытым из мозга его тестя

6

— Да, мы с твоим отцом были оба виноваты, — сказал Фил. — Мы затеяли все эти игры, надеясь, что наши разработки принесут нам деньги. Но мы это сделали не из жадности, а ради того, чтобы сбежать, исчезнуть: нам, всем вместе — навсегда. Когда же я понял, что уже ничего не поправить… Я решил, что исчезну — но по-другому. Твой отец давно уже находился не у дел — его бы никто не разоблачил. И я стал им. Прошел трансмутацию в этой самой клинике. И жил все эти годы под именем профессора Королева. Под его именем — оформил опеку над Настасьей. От его имени продал его квартиру — чтобы вместе с Настасьей перебраться в наш с тобой дом. Вместо него работал в университете — надеясь отыскать способ деэкстракции для так называемых безликих. Ощущал себя этаким алхимиком, который ищет формулу философского камня.

— А-то подумала: мой отец открыл в 2077 году именно технологию деэкстракции.

— Нет, к сожалению. Твой отец разработал новую капсулу для трансмутации — многоразового использования. На основании тех наработок, которые уже имелись к тому времени у «Перерождения». Максим Берестов не хотел доводить эту технологию до возможности практического применения, и мы с твоим отцом сделали это за него. И Молодцов собирался у нас эту доработанную технологию купить — чтобы потом самому, единолично, нажиться на ней. После того фатального происшествия я решил: не стану никому передавать разработки твоего отца. Но прошло три года, а мне нужны были деньги на мои изыскания. Так что — я всё продал китайскому биохимику Ли Ханю.

— Я слышала это имя, когда меня увозили отсюда, — сказала Мария Рябова. — Кто-то говорил: профессор Королев — новый Ли Хань.

— Думаю, это был Мартин Розен, — сказал Филипп Рябов. — Именно он похитил тебя вскоре после того, как ты вышла из комы. Ты это помнишь?

Женщина пожала плечами, отчего одна из бретелек её сарафана упала.

— Я ощущала, что еду куда-то. Но кто меня вез — этого я не знаю. А что с ним сталось — с этим Розеном? Я видела одну телепрограмму, и там сказали: он погиб. Это правда?

— Более чем.

— Я рада. Мне известно, что он и его помощники — добрые пастыри — делали с такими поленьями, каким была я. С овцами — как они их называли.

— Над пастырями будет суд. Максим Берестов сохранил сим-карту мобильного телефона, которым Розен нелегально пользовался. И там — контакты всех его сподвижников. Но, конечно, каждого из них еще предстоит уличить в преступных деяниях.

«А это непросто будет сделать, — подумал Фил. — Законы Балтийского Союза требуют неопровержимых доказательств».

И пациентка частной клиники словно бы прочла его мысли.

— Я хочу дать показания, — сказала она. — Выступить в суде. Рассказать, что чувствуют люди, которых все называют безликими.

— Это вряд ли возможно. — Фил вздохнул.

— Отчего же?

— Ты не сможешь доказать, что была безликой. У тебя паспорт на имя другой женщины. — Он решил промолчать пока о том, что женщина эта — одна из сестер Ивара Озолса, чьих лиц Маша даже не смогла вспомнить. — И нет документов, подтверждающих, что её экстракция была добровольной. А сейчас законы Балтсоюза в этом аспекте доработали — хоть и с большим запозданием.

«И ты сама можешь оказаться под судом, — добавил Фил мысленно, — если расскажешь, кто ты на самом деле. Взять хотя бы Максима Берестова: после того, как тело Ивара Озолса опознали по медальону, он с такой внешностью и генотипом никогда не сможет появиться в Балтсоюзе. Хотя Ивар-то сам попросил Настасью об экстракции — только документов не успел оформить. И не для того я убил Сюзанну, которая могла бы уличить тебя в нелегальной трансмутации, чтобы теперь позволить тебе засветиться».

— Настасья сказала мне, — проговорила между тем его жена, — что один суд уже был: над полицейским, который помогал ей и её другу покинуть Ригу и сильно при этом пострадал: едва ни лишился ноги. И там выступала в качестве адвоката Настасьина подруга — Ирма фон Берг. Это было её первое дело, и она его выиграла. Даже вытребовала компенсацию с тех, кто снял того полицейского на видеокамеру: за моральный ущерб. Дескать, тот из-за этого испытал столь сильный стресс, что уехал из Риги и чуть было не погиб, поскольку не осознавал, какой опасности подвергает свою жизнь. А потом я видела эту Ирму по телевизору, и она сказала, что дальнейшая её цель — защита конституционных прав безликих. Возможно, я могла бы встретиться с ней — рассказать обо всем. Когда я приду в нормальное состояние, конечно. Если приду.

Женщина замолчала — явно утомившись. И её голова привычно повисла на шее, мышцы которой давно утратили тонус.

«Ничего, — подумал её Фил, — физиотерапия ей поможет». И это было не просто предположение. Когда завершились все их дела в Новом Китеже, Максим Берестов передал ему капсулу, заполненную мозговым экстрактом диковинного донора: уродливой пожилой женщины, трансмутировать в которую добровольно не пожелал бы никто. Очевидно, она была преступницей, приговоренной к принудительной экстракции. «Вам понадобится материал для апробации, — сказал ему тогда Берестов, — можете использовать это».

И великий генетик был прав, конечно же.

Когда профессор трансмутировал в Дениса Молодцова — никто не заметил подмены. Трансмутанта мол бы разоблачить начальник охраны Молодцова, но — случайно повезло: он оказался старым знакомым Фила еще по тем временам, когда они оба состояли на службе в одной и той же организации ЕАК. Он, разумеется, Фила не узнал, зато сам Фил узнал его мгновенно. И еще тогда, во время остановки в Тверской губернии, они заключили пакт о сотрудничестве. Бывший коллега Фила, если что, должен был забрать Марью Рябову из психиатрического санатория под Юрмалой — где, как показал анализ перемещений Розена, сенатор пробыл на днях несколько часов. И, кроме того, начальнику охраны была отведена затем важнейшая роль: научить Фила изображать из себя Дениса Молодцова. С чем он весьма успешно справился.

Так что, сделавшись в глазах всех президентом «Перерождения», Фил всего через две недели поставил первый опыт по деэкстракции человека. Но, уж конечно, поставил он его не на своей жене. Когда Макс покидал Ригу, ему пришлось запереть в собственной квартире двух своих соседок: мать с маленькой дочерью. А через сутки дверной замок автоматически открылся, и в квартиру Макса прибыли сотрудники службы защиты животных — как было оговорено в контракте о найме жилья. И вышло так, что один из этих сотрудников оказался отцом той самой девочки, в которую трансмутировала дочь соседки: он узнал в ней черты своего ребенка. О чем и написал потом в сопроводительном письме — вместе с которым оставил обезличенную женщину на ступенях Общественного госпиталя. Девочку тот человек не тронул — вернул её отцу. А вот её мать свозил на исправление: к колберам.