Дикорожденный (ЛП), стр. 83

Но и хорошим это ощущение тоже не было. Пустота там, где раньше она чувствовала что-то зарытое, разверзлась как бездна, требующая, чтобы ее чем-то наполнили.

Нора потерла грудь там, где всё еще болело. Оставалось рассказать еще немного.

— Я хочу — я хотела — долгое время, чтобы это была я, а не он. Чтобы мне не пришлось видеть, что это сделало с моими родителями. Что я сделала с ними, — сказала она. — Я жила… но не хотела этого. Я выжила, но никто не вспомнил, что я это сделала. Не думаю, что… меня было достаточно. Я знаю, глупо так думать. Что все страдали и горевали. Но, что ж, вот мы здесь. И именно так я себя чувствую.

Ее рука крепко сжала его руку. Стыд заставлял ее держать лоб прижатым к его груди.

— Я жива, — снова произнесла она. — И… до тебя, не думаю, что я когда-либо хотела быть живой. Как глупо — как ужасно.

Слезы, как она и ожидала, наконец подступили, сдавив горло и грозя пролиться.

— Моя мама — она со мной даже больше не разговаривает. Раньше она была иллюстратором детских книг. Рисовала самые милые картинки на свете. После Тео… она больше не могла этим заниматься. Она сказала, что не может перестать представлять его — все те книги и вещи, которых он никогда не увидит. Я… я не могла этого вынести. Смотреть, как она угасает, пока мы обе еще живы. И я… тоже была не в лучшем состоянии. Я прошла через столько сеансов терапии, что они шли уже на автопилоте. И всё, о чем я могла думать, когда мне говорили правильные вещи — что это не моя вина, что люди справляются с горем странными способами, что мама переносила на меня свою собственную боль и вину, — что все они лгут, лишь бы помочь мне почувствовать себя лучше.

Нора рассмеялась — на данном этапе это был уже инстинкт, — прежде чем продолжить.

— Джо больше не хотел отпускать меня далеко от себя, особенно после того, что случилось с папой. — Она сделала достаточно долгую паузу, чтобы решить не рассказывать Айрику о том, что, по ее мнению, сделал ее отец. Что-то подсказывало ей, что Айрик мог уже и сам догадаться и увидеть отголоски этого в ней. — Он хотел, чтобы я была на «Абеоне», где для меня «безопаснее», чтобы он мог приглядывать за мной, что так жалко для женщины моего возраста. Но… я не хотела спорить. С ним трудно спорить. Поэтому я попыталась в последний раз умолять маму позволить нам восстановить нашу семью — то, что от нее осталось, — и она ответила, что мне лучше покинуть Землю. Что… моя любовь проклята, и она хочет, чтобы это было подальше от нее.

Она замолчала, вытирая глаза. Айрик обнял ее крепче; у него вырвался тихий звук, который разбил ее сердце еще сильнее, чем прежде. Но теперь, когда она начала, остановиться было невозможно.

— После того как я уехала, она сказала, что меня не существует. Что я отняла у нее всё, и… моя собственная мама, понимаешь? Она должна была меня любить. Простить меня. А она… не может. И не обязана. Я этого не заслуживаю.

Нора сделала глубокий вдох, готовясь произнести следующие слова. Ее голова опустилась еще ниже на грудь Айрика.

— В общем… мне жаль. Что теперь я люб…

Айрик приподнял ее лицо за подбородок.

— Не извиняйся за это чувство, которое мы нашли. Мне не жаль. Пожалуйста… скажи мне, что тебе не жаль.

Нежное тепло расцвело в ее груди. Крошечное и странное. В глазах Айрика светились яркая надежда и печаль в ожидании ее следующих слов. Ведь он не знал, что то, что она чувствовала к нему, тоже было волной — такой же неподвластной ей, как и те волны в тот день.

И хотя она хотела этого больше всего на свете — чтобы ее унесло далеко и глубоко и никогда не отпускало, какой-то импульс заставил ее напомнить ему о том, какой она станет, когда они вернутся к реальной жизни, как бы та ни выглядела.

— Ты прав… мне не жаль. Но как кто-то может быть счастлив с такой, как я? С кем-то, кто не… нормальный.

— Нормальный? — Его брови слегка сошлись в замешательстве. — Что есть нормальный?

Тяжесть горя, которая когда-то раздавила Нору до состояния немоты, заставила бы ее замолчать. Но теперь она исчезла, и ничто больше не принуждало ее останавливаться.

— Кто-то, кому не больно всё гребаное время, — вскрикнула она. — Я так боюсь… что это новое чувство, что даже если я счастлива — это не продлится долго. Всё закончится. Потому что я постоянно думаю: моя собственная мать терпеть меня не может. — Она опустила взгляд, прикусив губу. — С тобой было не так больно… Но это вернется — всегда возвращается.

Ее сердце колотилось так сильно, что пульсировала кожа на губах. Звук дыхания Айрика и помахивающего хвоста Лаки были единственным, что удерживало ее в реальности.

На мгновение слова иссякли, а рука Айрика, гладящая ее по волосам, замедлилась.

Когда он наконец заговорил, его голос был мягким — едва ли громче шепота.

— Я не знать, каково это — потерять ребенка. Я не знать, какая боль держит разум твоей матери. — Его руки скользнули по ее животу, крепко прижимая к себе. Он уткнулся головой в ее плечо; его дыхание было горячим и дрожащим. — Но я не верить, что кто-то мочь когда-либо перестать любить тебя, Нора. Не твоя мать. Никто. Но я знаю, что это было больно, и ее боль была так велика, что она не могла дать тебе то, что тебе было нужно тогда или сейчас. Я бы хотел заполнить то, что ты потеряла. Я думать — у меня есть достаточно, чтобы вернуть это. Но…

Его голос оборвался, но он держал ее так крепко, что она не могла к нему повернуться.

— Но я тоже давно не чувствовать любви матери. Или отца. Совсем как ты. Ты думать… что никто из нас не должен иметь того, что мы нашли друг с другом, только потому, что когда-то мы не смогли удержать это достаточно крепко?

Что-то мокрое упало ей на плечо.

Нора отстранилась; гул в голове оглушал. Море синего сияния озаряло его глаза и текло по щекам. Что она сказала? Почему она сказала это именно так?

Обхватив ладонями его щеки, в отчаянной попытке стереть вред от своих слов, она произнесла:

— Нет, Айрик — я не это имела в виду. Я не о тебе. Я никогда не имела в виду тебя. Ты заслуживаешь всего. О боже, мне так чертовски жаль…

— Я хочу, — сказал он, взяв ее руки и целуя свои слезы на ее пальцах, — чтобы ты была так же осторожна со своим сердцем, как с моим. Такая добрая со мной. Почему не с собой?

Ох. Кожа покрылась мурашками.

Ох.

— Я… я не знаю. Может быть, потому что… никто не просил меня об этом. — Она услышала собственные слова. Они звучали жалко. Но это была правда, и Айрик ее заслуживал. — Я не… окей.

Возможно, почувствовав ее инстинктивное желание спрятаться, он удерживал ее лицо повернутым к себе, вглядываясь в нее этими своими глазами, которые пронзали темноту собственным светом.

— Тебе не нужно быть окей, чтобы иметь меня — чтобы мы — имели это. — Он сглотнул, потершись щекой о ее руку, как щенок. — Я тоже не окей — беспокоюсь о еде, опасности, и о том, не забыли ли про нас. Но всё же… я никогда не был так счастлив быть там, где я есть. Потому что здесь я мочь иметь тебя. Я не думать, что мочь чувствовать это. Когда-либо. И всё это не потому, что ты окей. Это потому, что — я думаю — ты тоже несла мою боль. И ты видела мою, даже когда я не хотеть, чтобы ты видела.

Она открыла рот. Айрик провел большим пальцем по ее губе.

— Тебе не обязательно быть окей со мной, — прошептал он. — Это не то, что наполняет мое сердце тобой. Если это случится снова — если твоя печаль прийти — я буду напоминать тебе обо всех твоих частях, которые заслуживать быть живыми и любимыми. — Он приблизился губами к ее уху. — А это вся ты, черанна. Ни одна часть тебя не заслуживает меньшего.

Ее сердце споткнулось, покалывание и головокружение прокатились по телу. Пустота, бывшая мгновение назад, уплотнилась в… нечто.

Была ли это… надежда?

Конечно, ничего не было исправлено. Но и спешки что-либо исправлять тоже не было.

Осторожное счастье дюйм за дюймом пробиралось по ее коже. Она могла получить Айрика. Может быть, начать прощать себя. Даже если другие никогда этого не сделают.