Дикорожденный (ЛП), стр. 82

Он проследил за ее взглядом, устремленным на флягу с водой. Айрик сорвал крышку зубами, а затем поднес горлышко к ее рту. Она жадно пила; прохладная вода наполнила желудок.

Лаки забрался к ней на колени, и хотя он был слишком велик, чтобы поместиться там целиком, его вес еще глубже вдавил Нору в тело Айрика.

Всё, что они делали с тех пор, как добрались до города, — это ели, отдыхали, целовались и трахались. Им больше ничего не оставалось, кроме как ждать, и после столь долгого пути отдых был вполне заслуженным. Но это не должно было ощущаться так хорошо.

Она открыла рот, чтобы сказать это. Что она не сделала достаточно, чтобы заслужить это. Что она должна была умереть. Гораздо раньше, чем случилась авария на этой планете. Что с ней должно было случиться так много всего, но только не влюбл…

Нет. Это не могло быть этим словом. Не так быстро и не так абсолютно.

Как будто он был создан специально, чтобы она могла к нему прижаться. Отдавал ей всё и ничего не просил взамен. То, в чем она нуждалась всю свою жизнь. Даже когда у него еще не было всех нужных слов, он знал, как ее любить.

О господи — именно этим словом это и было. Она нашла ее. И не могла сохранить, потому что единственное, в чем она по-настоящему преуспела, — это терять драгоценные, прекрасные вещи.

Руки Айрика сомкнулись на ее груди, и он спрятал ее голову у себя под подбородком. Издав тихий звук отчаяния, он начал раскачивать их взад-вперед.

Словно она была чем-то хрупким. Даря ей любовь и нежность без необходимости просить об этом. Потому что она не могла. Она бы даже не знала, с чего начать просить о помощи.

Откуда, черт возьми, он знал, как это делать, и почему это давалось ему с такой легкостью?

Потому что… он хочет меня. Он заботится обо мне. Независимо от того, заслуживаю я этого или нет.

Полностью окутанная теплыми телами, плывя в незнакомом пространстве сострадания и доброты, Нора почувствовала, как ее дыхание и сердцебиение возвращаются в норму. Медленно, но верно.

Айрик гладил ее по волосам, бормоча десятки обещаний ей на ухо, продолжая раскачивать их троих взад-вперед, словно устойчивый корабль, несущий все их жизни.

— Что бы ни происходило, я не позволю этому забрать тебя.

— Всё будет хорошо. Клянусь.

— Я держу тебя.

И еще какие-то слова на его родном языке, звучавшие скорее как отчаянная молитва.

Прошли долгие минуты, но ее тело немного расслабилось; мышцы были истощены от слишком долгого напряжения.

Его собственное дыхание начало выравниваться, успокаиваясь вслед за ее дыханием. Она откинула голову ему на плечо, чтобы посмотреть на него.

— Это… Что тебе нужно? Что бы это ни было, пожалуйста, скажи мне.

Ее прекрасный ангел. Прошло всего несколько недель, но он знал о ней всё. Он мыл ей волосы, сушил их и заплетал в косу. Он целовал ее лодыжку, пока она заживала, и нарезал ей еду удивительно аккуратными кусочками. Он использовал слово «блядь», потому что это заставляло ее смеяться.

Выбора не осталось. Она должна была впустить его. Позволить ему узнать худшую часть ее самой. Потому что прямо сейчас он смотрел на нее так, словно сделал что-то не так. Словно упустил какую-то подсказку, которая помогла бы им избежать того, что только что с ней произошло.

И это было хуже, чем если бы он узнал правду.

— Ты… — Ее голос сорвался. Она сделала глубокий вдох и начала снова. — Ты знаешь слово «брат»? Ну знаешь, близнец? У вас могут быть общие родители, а может и не быть. Но они могут быть одними из твоих первых друзей или частью… выбранной семьи. — Не зная, какие формы отношений существуют в его мире, она осторожно объяснила этот термин.

Его взгляд скользнул куда-то за ее плечо, погрузившись в мысли.

— Я знать «брат», — сказал он; его пальцы нашли ее пальцы и переплелись с ними.

— У меня есть… У меня когда-то был брат. У нас были одни родители. В той семье я… была сестрой.

Айрик резко выдохнул, но выражение его лица не изменилось.

Что-то внутри нее раскололось — старые, толстые, гнилые лозы, опутавшие все ее органы и даже душу. Они душили ее сердце более двадцати лет.

Настало время отпустить их в этом новом мире, где однажды она могла бы стать другой.

— У меня был брат, — снова сказала она. В щеках пульсировало — сердце изо всех сил работало, чтобы поддерживать в ней жизнь. — И он умер. Когда был совсем маленьким. — Она вытянула руку, чтобы показать, каким крошечным он был, точно так же, как Айрик сделал на корабле, когда рассказывал ей, когда выучил английский.

— Это была моя вина, — продолжила она. — Я тоже была всего лишь ребенком, но… я была достаточно взрослой, чтобы всё понимать. Чтобы лучше слушаться и не позволить ему пострадать.

Я рассказала ему. Я рассказала Айрику. Теперь он знает всё.

С опаской она подняла взгляд, ее сердце уже ухало вниз, готовясь к разочарованию, замешательству или отвращению.

Глаза Айрика пульсировали в ритме, который, как представляла себе Нора, мог быть его сердцебиением. На его губах играла легкая улыбка. Не от радости, счастья или даже облегчения от того, что она наконец-то открыла ему главную правду о себе.

Он улыбался улыбкой человека, который когда-то познал любовь, лишь для того, чтобы ее потерять. Потерю, в которой винил себя. Улыбкой того, кто не мог поверить в то, что слышит.

Айрик прожил всю свою жизнь в разлуке с Норой, разделенный с ней кто знает сколькими сотнями или миллиардами световых лет. Но расстояние между их сердцами всегда измерялось лишь одним вдохом и одним ударом.

Он знал ее. Он узнает ее всю и… всё равно будет хотеть.

Слова посыпались из нее. Все до единого. О том, как, когда новорожденного Тео принесли домой из больницы, семилетняя Нора спряталась в шкафу, отказываясь выходить, пока он не исчезнет. Как, когда ему был месяц, она смотрела, как он спит, пораженная тем, какие странные звуки он издает и насколько хрупки человеческие младенцы. Как она приглядывала за ним во время дневного сна, обезумев от тревоги, что он перестанет дышать. Поэтому она взяла на себя ответственность следить за тем, чтобы этого никогда не случилось.

Она рассказала Айрику, что глаза Тео были голубыми. Все думали, что они станут карими, как у Норы, но когда недели превратились в месяцы, они посветлели до небесно-голубого, как у ее матери. Когда он немного подрос, он ходил за Норой хвостиком, как утенок. Сначала это ее раздражало, а затем стало приносить тайную радость — иметь такую восторженную тень. Как вместо «мама» или «папа» его первым словом стало «Нора», за которым вскоре последовало «кошка», потому что она так часто говорила о том, чтобы взять питомца. Как Нора в конце концов поняла, лежа вместе с ним среди их мягких игрушек, что он станет ее первым другом в этом мире и на всю оставшуюся жизнь.

А затем она описала, как этому не суждено было сбыться. Тот самый день. С особой тщательностью описывая Айрику морские ракушки — на случай, если он не знал, что это такое.

Когда она рассказала ему, как ударилась головой, его палец рассеянно погладил шрам за ее ухом. Словно он уже давно его заметил, и теперь у него наконец появился повод прикоснуться к нему, точно так же, как он делал со своим на щеке.

Она ни разу не заплакала, хотя в ее рассказе были паузы. Каждая из них была словно точка, поставленная посреди предложения — воспоминание о жизни, которая, по мнению Норы, была слишком короткой, чтобы их было много. Поскольку она никогда никому этого не рассказывала, она понятия не имела, чего от себя ожидать.

Всё это время Айрик гладил ее по волосам, вытирал щеки и слушал. Его глаза поблескивали в синем свете, говоря ей, что он понимает каждое сказанное ею слово.

К тому времени, как она закончила рассказ, наступил день. Солнечный свет просачивался сквозь лианы, покрывая их кожу пятнистыми тенями. Внутри было странное чувство. Не плохое ощущение. Невесомость, словно она могла взмахнуть руками и полететь, потому что так долго тащила на себе валун, и теперь, когда он был сброшен, ее тело жаждало взмыть ввысь.