Дикорожденный (ЛП), стр. 65

Айрик сидел, прислонившись спиной к каменной колонне, боясь пошевелиться: иначе он взорвался бы эмоциями, которые, вырвавшись наружу, уже никогда бы не удалось затолкать обратно.

Теперь, вооружившись знаниями о том, как разводить костер, Нора поддерживала приличного размера пламя. Его кулак сжался на рукояти меча, пока он наблюдал, как ее губы дуют на огонь.

Оставался максимум день. Как только он подаст сигнал, Нору и Лаки заберут у него. Он уже планировал попросить Элиор оставить Лаки и Нору вместе — какой смысл быть под надзором генерала, если нельзя ничего просить? Лучшее, на что он мог надеяться, — это украдкой бросать на них взгляды во время своих коротких визитов на Зармур.

На Норе была одна из его белых футболок и никаких штанов, и это вызывало в нем такую острую потребность обладать ею, что ему приходилось отводить взгляд. Звезда и крылья эмблемы Вейнари закрывали всю ее левую грудь, словно щит.

— Думаю, в этом есть смысл, — внезапно объявила она, глядя на нетронутый зарро на листе перед собой, — в том, что тебя заставляют давать обещание ни к кому не прикасаться.

Его плечи напряглись.

— Так вот что делает твой разум? Думает о вещах, которые ты никогда не поймешь?

Услышав его презрительный тон, она подняла голову, поймав его взгляд этими своими глазами.

Он ответил ей таким же свирепым взглядом. Пока он изводил себя изнутри, будучи настолько сломленным, что теперь сомневался, сможет ли когда-нибудь снова владеть Мечом Уллиэля, она размышляла о Клятве. Концепции, которая скоро не будет иметь к ее жизни никакого отношения. Она одарила его взглядом, который он узнал — взглядом, который он видел на лицах тысяч людей до нее и который ненавидел. Открытый взгляд, полный недоверия и жалости; взгляд тех, кто наблюдал за ним с безопасного расстояния во время отчаянных ритуалов цивилизации, которая вскоре должна была исчезнуть и раствориться в Вейнари.

В такие моменты, стоя в одиночестве на вершине руин какого-нибудь храма — он был повинен уже в сотнях из них, и все они в его сознании слились в одну груду щебня, — он чувствовал необъяснимый прилив чего-то похожего на отчаяние. Наблюдая, как те, кто внизу, молят о спасении у подножия того, что когда-то было статуями богов, которых Айрик не знал. Его меча, его присутствия и памяти обо всем, что он совершил за несколько часов до этого — подавив сопротивление настолько безжалостно, что смерть казалась самым милосердным исходом, — было достаточно, чтобы предупредить выживших не сопротивляться снова.

И он пытался проявить к ним милосердие, позволив им прочесть последнюю молитву — проступок, за который его могли бы заклеймить. Он заставлял себя слушать слова, которые никогда не поймет, и выносить ненависть в их глазах. Каждый раз ком эмоции, которую он не мог назвать, рос в его горле до тех пор, пока он едва мог дышать. Точно так же, как сейчас он боролся с желанием легких жадно глотать воздух под пристальным взглядом Норы.

Ты разочарована во мне, демонические глаза?

— Если ваши абсолютно-точно-не-злые Вейнари хотят создавать идеальных граждан, тут нет места случайностям. Зачем им позволять самым сильным из вас — таким, как ты, — формировать связи? Вы бы вышли из-под контроля. Ты бы захотел остаться со своей парой. Может быть, завести с ней семью.

Ее черты, искаженные пламенем между ними, казались недосягаемыми.

— Ты был бы ужасным солдатом, если бы тебе позволили сформировать привязанность, заботиться о ком-то, кто не входил в планы двигателя насчет тебя.

Зрение Айрика сузилось в туннель. Где-то на задворках его сознания понимание, пришедшее давным-давно, погребенное под клятвами, страхом и гневом, изо всех сил пыталось вырваться на свободу.

Палец Норы скользил взад-вперед по ее губе.

— Ты сказал, что пары не остаются вместе — но твои родители остались. Они были с тобой достаточно долго, чтобы научить тебя кое-чему. — Ее улыбка стала кривой. — У твоего отца были клейма, так что он явно не подчинялся Вейнари. Он хотел быть с твоей матерью. И они родили тебя таким, какой ты есть, намеренно. Они любили друг друга. И они… любили тебя.

Ему показалось, что она вскрыла его, и его сердце истекает кровью.

— Я не знаю это слово, — прохрипел Айрик. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким крошечным. — Это слово не существует. Не в моем мире. Не там, куда ты идешь. Забудь его сейчас.

— Правда? — спросила она так тихо, что он едва расслышал. — Из всех слов, что ты знаешь, ты не знаешь этого?

Он услышал, как она шмыгнула носом, а затем Лаки взвизгнул, забиваясь к ней на колени. Прежде чем Айрик успел себя остановить, он поднялся и навис над ней, его тело взбунтовалось против разума.

— Прекрати. Не плачь из-за этого. То, что они сделали, было эгоистично… и неправильно.

Она бросила на него свирепый взгляд, совершенно не смущаясь слез, которые несомненно жгли ей глаза.

— Что такого ужасного они сделали? Любили друг друга или любили тебя настолько, чтобы оставить тебя таким, какой ты есть? Тебе стоит считать, что тебе повезло не знать, каково это — иметь родителей, которые больше не любят тебя, потому что ты разрушил их жизнь.

Он заставил себя выдержать ее взгляд, не слыша того, что она говорила. Вздернутый подбородок и красивые, пухлые губы сложились в возмущенной гримасе. Ее темные глаза горели — бросая ему вызов с нехарактерной вспышкой гнева. Она была луной, звездами, солнцами и даже всем небом со всей его глубиной.

Будь ты проклята, подумал он, находясь полностью в ее власти. Она смотрела на него так, словно хотела его. Даже сейчас. После того, как ужасно он с ней обошелся. Как будто в нем еще оставалось что-то, чего можно было желать. Он не мог убить это желание — свою последнюю слабость.

Что с ней не так?

Одним быстрым движением Айрик отшвырнул Лаки и подтащил Нору под себя, заперев ее между своими руками и ногами. Ее прекрасный рот приоткрылся в изумленном вздохе. Лаки, почувствовав, что Айрик теряет контроль, догадался держаться подальше.

— Ты задавай вопросы с ответами, которые не имеют значения. Что ты знать о любви? Ты должна научить меня ей, как ты научила меня целовать. Чтобы я знал всё, чего у меня больше никогда не будет. Чтобы я мог скучать по этому и хотеть этого, когда тебя заберут от меня. Чтобы я знать, что сделало меня таким. Слабым. Я не неубиваемый… вот так.

Ее глаза блестели, полные слез.

— П-прости.

Айрик замер, его кровь превратилась в лед.

— Прости за что?

Ее волосы содрогнулись от его дыхания.

— За то, что поцеловала тебя! Я не должна была этого говорить, и должна была сказать «нет», когда ты попросил. Но… ты ведь попросил меня. И я тоже этого очень хотела. Я думала, что всё будет… окей. — Ее голос сорвался. — Всего один раз.

Ярость — всегда ярость — закрутилась внутри него, словно надвигающийся тайфун. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, затем закрыл. Он попытался заставить себя слезть с нее. Его тело, терзаемое желанием, отказалось подчиняться.

Он облизал губы, желая выпить капли влаги с ее ресниц.

— Что-то с тобой не так.

Слеза скатилась по ее щеке, исчезнув в волосах.

— Твои слезы не имеют цвета, но я вижу в них печаль. Слишком много ее — ничто не может ее исправить.

Еще больше слез потекло по ее лицу. Ему захотелось, чтобы атмосферный процессор врезался в него, лишь бы остановить слова, которые, как он знал, причиняют ей боль.

— Поцелуй — ты права. Я забуду его, как и ты…

— Я не говорила, что я забуду его.

У него вырвался стон бессилия. Всё, что она говорила, было одновременно и правильным, и неправильным. Нуждаясь в том, чтобы хоть как-то почувствовать ее, он намотал подол ее футболки на кулак, туго натянув ткань на ее теле. Натяжения белой ткани на ее груди было недостаточно. Ее живот дрожал от испуганного дыхания.

Страх, худший, чем желание обладать ею, пронзил его: что она когда-нибудь перестанет хотеть его. Что она действительно будет сожалеть о том, что научила его поцелую.