Дикорожденный (ЛП), стр. 29
Каждый раз он отворачивался, повторяя клятву.
Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Чтобы быть неубиваемым.
Он закрыл дверь в свою каюту и оставил ее спать, не зная, хочет ли он, чтобы она жила или умерла. В любом случае, больше он ничем не мог ей помочь — оставалось только ждать.
Мне нравится. Вот что он ей сказал.
И это несмотря на то, что он бросился вон из ее комнаты, чтобы прополоскать рот после того, как съел этот ужасный «яблочный пирог», как она его назвала.
Зачем он это сказал? Он впустую потратил почти половину бутылки воды на полоскание, а упрямый привкус всё еще цеплялся за зубы, как проклятие. Прошли часы, прежде чем он снова смог переносить вкус собственного рта.
Возможно, всё дело было в том, как она вытащила батончик из-под бедер — движение настолько необычное и неожиданно эротичное, что ему пришлось прислониться к чему-то, чтобы не потерять равновесие. Он не мог оторвать взгляд от ее бедер, задаваясь вопросом: насколько тепло было бы, если бы он просунул руку между ними.
Он грубо отбросил волосы с глаз и откинулся в кресле. Было всё еще темно, хотя розовый свет утра Эд'уна уже робко пробивался на горизонте. Мерцающие полосы пересекали небо, словно огненный дождь — это падали и сгорали неисправные атмосферные процессоры. Трагически красиво, но недостаточно, чтобы удержать его внимание.
У человека не было обуви.
Как только она сможет ходить самостоятельно, мягкая кожа на ее ступнях будет изодрана в клочья без защиты. Если только он не станет носить ее повсюду на руках, чего он уж точно не хотел делать.
Айрик застонал, открыл свой набор для шитья и принялся за работу, устраняя любую возможную причину, по которой человеку могло бы понадобиться прикоснуться к нему.
Он вырезал подошвы из армированной парусиновой сумки. Нежелательный жар пульсировал в щеках и в паху, пока он прикладывал их к своей руке для измерения, вспоминая, как идеально ее ступни помещались в его ладони. Отогнав эти мысли, он перешел к боковинам, которые выкроил из более мягкой ткани водоотталкивающей униформы.
Проделав отверстия по швам своим клинком — вопиющее использование Меча Уллиэля, заслуживающее клеймения, — он сшил их вместе. Затем он посмотрел на эти кривые, уродливые штуковины, нахмурившись от неудовлетворения. Он разорвал их и собрал заново, более аккуратно. Мягкие тапочки были в числе первых вещей, которые прародительница научила его шить — она любила медитативный процесс ручного шитья.
Твои мысли всё время блуждают. Ты делаешь это для того, чтобы не пришлось повсюду носить этого человека на руках.
Когда тапочки получились именно такими, как нужно, он положил их на панель управления, с мучительной живостью представляя, каково это — надеть один из них на ее ногу. Как кончики его пальцев обогнут ее пальцы на ногах. Улыбнется ли она, делая первые шаги в том, что он сделал для нее.
Уллиэль, похорони меня в самом центре пылающей звезды.
Решив прислушаться к мольбам тела о сне, он набросил тряпку на тапочки и закрыл глаза.
Он не ожидал, что ее голос будет звучать так… приятно. Или что она вообще сможет его понять. Или, что еще хуже, что он поймет ее.
Глаза Айрика резко распахнулись. В сотый раз за ночь он снова попытался настроить связь.
Ничего. Он проверил внутреннюю систему — она всё еще была в сети, но с ограниченным радиусом действия, так как не могла получать данные из более широких каналов связи Вейнари.
Мне нравится. Эти слова снова впились в грудь, заставляя его признать необъяснимое желание угодить ей. Она закрыла лицо руками и отвернулась от него. И хотя она не произнесла ни слова, он знал: ее сердце разрывалось.
Поэтому он сказал, что ему понравилось. Поддавшись импульсу, чтобы она снова посмотрела на него. Чтобы она продолжала с ним говорить. Чтобы не смотреть, как ее душит отчаяние, застилая ее темные глаза.
Когда человек говорила, она улыбалась, даже если некоторые слова давались ей с трудом. Он не думал, что она сама это замечает. Он цеплялся за каждую ее фразу. За то, как ее пухлые розовые губы — наконец-то переставшие быть синими — формировали слова.
Но когда пришло время отвечать, Айрик запинался, выдавливая из себя медленные, обрывистые предложения. Потратив больше двадцати из своих двадцати шести жизненных циклов на прослушивание языков Уррта, он спотыкался на словах, когда у него наконец появилась возможность произнести их, и мог выдавить лишь короткие фразы. Должно быть, она сочла его тугодумом.
Тихо застонав, Айрик ударил по значку связи на панели управления в надежде принудительно установить соединение для вызова спасателей. Экран треснул, прищемив ему палец.
Он едва ли это заметил.
Она же сказала ему, что его слова «отличные», верно? Она сама возвела похвалу от «хороших», что само по себе было честью, которую он и не надеялся услышать в этой жизни. Она также смогла прочитать его имя, и, хотя произнесла его неправильно, при этом она улыбнулась…
Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Зачем ты вообще назвал свое имя?
Милостью Уллиэля, это будут самые долгие часы — худшие в его жизни — в ожидании прибытия спасательной команды. Сигнал сердцебиения уже давно смолк, что должно было запустить ретрансляцию сообщений по сети Вейнари, оповещая диспетчерскую о том, что что-то пошло не так. За ними пришлют команду, хотя бы ради того, чтобы вернуть корабль и его меч. Пока они остаются на корабле, они в безопасности: сыты и укрыты крепкими стенами истребителя.
Он открыл бортовую сеть, смахнув раздражающее сообщение об автономном режиме, и загрузил общие справочники, предустановленные на каждом корабле Вейнари. Он вставил языковой чип прародителя в интерфейс истребителя, чтобы тот мог извлечь слова и тексты, которые использовал для уроков языка. Будем надеяться, он не слишком поврежден.
— Марс, — тихо произнес он в микрофон.
Запрос загрузился и пискнул об успешном завершении. Маленькое чудо.
— Марс. Четвертая планета в рукаве Ориона Солнечной системы, Млечный Путь, Местная группа, Сверхскопление Девы и Сверхскопление Ланиакея. Поверхность оранжево-красная, покрыта пылью оксида железа. В настоящее время населена роботами земного происхождения. Названа в честь земного древнеримского бога войны. Незаконные термины взяты из человеческих текстов. Включение таких терминов сделано исключительно ради точности и не подлежит повторению или записи без прямого разрешения Вейнари.
Затем он ввел «Вальхалла».
— Чертог павших воинов, царство скандинавских богов. Согласно земной мифологии — огромный зал в Асгарде, куда после смерти попадают души воинов, павших в бою, в ожидании Рагнарека — катастрофической битвы, которая приведет к гибели богов, разрушению мира и его последующему возрождению из пепла. Место для пиров, возлияний, сражений и наслаждений.
Он не сдержал тихого смешка. Вальхалла казалась идеальным местом для Торрена, если бы только для этого ему не нужно было пасть в бою.
Кресло Айрика скрипнуло, когда он повернулся в сторону темного коридора, представляя спящую в его постели Нору. Она сказала, что не «верит», и хотя он не знал, что именно это означает, он предположил, что она отвергает все суеверия. Она с таким рвением сорвала с себя ожерелье, словно ей была невыносима даже мысль о том, что оно касается ее кожи.
Должно быть, у нее было повреждение мозга, раз она думала, что направляется в такое место.
Утренний свет в полную силу прорвался над горизонтом. Кожа зудела от слишком долгого пребывания в костюме.
Айрик тихо проскользнул в свою каюту. Нора всё еще спала; ее губы были приоткрыты, одеяло сброшено на пол. Щеки порозовели, и он вспомнил, как ее лицо заливалось краской во время разговора. Каждый раз, когда это происходило, внизу живота разливалась горячая пульсация. Цвета ее лица завораживали. Даже сейчас он не мог не задержаться взглядом.
Удовольствия плоти не были ему чужды — он был невольно просвещен Торреном, который часто разглагольствовал о своих победах за пределами миров. И Айрик уж точно не нуждался в сексуальной разрядке. Как и все граждане Вейнари, он имел доступ к роботам для биологической разрядки, созданным для удовлетворения более примитивных потребностей тела. Это была обычная и допустимая практика, пользоваться ими разрешалось даже моразирам. Жажду прикосновений и размножения было не так легко контролировать, как слова. Некоторые модели, балансирующие на грани того, что Вейнари могли позволить, не переходя в категорию чистого удовольствия, были неотличимы от человека до тех пор, пока не открывали рот и не выдавали базовые фразы, запрашивая инструкции о желаниях пользователя. Они выпускались во всевозможных вариациях и видах.