Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ), стр. 58
Но в пьесе я лишь накинулся с рапирой на обеих «крыс» в красных плащах. И быстро с ними разделался. Они дают дёру, а я приступаю к знакомству с очаровательной женой хозяина моего жилища.
Д’Артаньян: «Сударыня, вы свободны!»
Констанция: «Ах, сударь, вы спасли меня! Позвольте мне поблагодарить вас!»
Ксения воспроизвела реплику с таким пылом, что, кажется, сейчас она бросится мне на шею, зацелует до смерти. Глаза её блестели, манили, обещали райское блаженство. И эта страсть, которую не погасила даже связь с влюблённым в неё Ворониным, пугала меня.
Перед моим мысленным взором почему-то возникла картина, когда Ксения захотела меня соблазнить здесь, в актовом зале, когда я ночью записывал фонограммы для «Трёхгрошовой оперы». Нас прервала тогда завуч, старая крокодилица Ратмира Витольдовна. И она же обманом заставила девушку написать на меня поклёп, якобы я пытался изнасиловать Ксению. И, возможно, поэтому мои слова прозвучали слишком холодно для вспыхнувшей влюблённости у гасконца:
Д’Артаньян: «Сударыня, я сделал только то, что на моём месте сделал бы любой дворянин».
Ксения, видимо, заметила равнодушие в моих словах, вздохнула так тяжело, словно у неё сердце разрывалось, отвернулась и проронила: «Где же мой муж?»
Д’Артаньян: «Не то время, чтобы думать о муже! Я сражён наповал! Одно лишь ваше слово, и я выполню любое ваше желание!»
Констанция: «Сударь, мы знакомы всего лишь несколько минут! И я даже не знаю, как вас зовут».
— Меня зовут Д’Артаньян! Поверьте, сударыня, достаточно одного мгновения, чтобы влюбиться!
Ксения вновь повернулась ко мне, в её взгляде струилась такая грусть, что я понял, как бы она хотела, чтобы мои слова относились к ней самой.
Констанция: «Я вижу, что вам можно доверять. Приходите в полночь к северным воротам Лувра, я буду вас там ждать».
Д’Артаньян: «Для вас, сударыня, я готов на всё! Моя несравненная Констанция!»
Ксения убежала, а я постоял, смотрел будто ей вслед, изображая влюблённого. Ушёл в кулисы, чтобы освободить место для следующей сцены — сговора графа Рошфора, Миледи и кардинала Ришелье о том, как заманить герцога Бэкингема в ловушку.
После этой картины Д’Артаньян начинает преследовать Констанцию, которая ведёт герцога Бэкингема на свидание с королевой Анной. И помогает разделаться с гвардейцами, посланными кардиналом. Мне пришлось снова обнажить шпагу, то есть вытащить рапиру и продемонстрировать всё своё мастерство парням из клуба «Эспада». Один из них так увлёкся сражением со мной, что оцарапал мне щёку. Это даже разозлило меня. Я накинулся на бедного парня с такой злостью и азартом, что, кажется, он испугался и вместо того, чтобы упасть на пол после того, как я «проткнул» его рапирой, развернулся и убежал.
В следующей сцене герцог Бэкингем и королева Анна, в исполнении Ани Перфильевой, под фонограмму спели дуэтом:
Анна: «Ах, с вами вижусь я, милорд…»
Бэкингем: «Затем, что я вам дорог».
Анна: «Ах, нет! Затем, чтоб вам сказать: Нам видеться не след!»
Я стоял в это время за кулисами и наблюдал, как плавно и тихо вращаются катушки на магнитофоне. Мне не нравились стихи этой песни, но Вадик Лаптев приятным тенором так классно подпевал Ане, что я простил Юрию Ряшенцеву дурацкие рифмы.
И наконец всё действие подошло к концу первого акта. Кардинал Ришелье, раздосадованный тем, что не смог заманить в ловушку герцога Бэкингема, который увёз в Лондон подарок королевы Анны — пресловутые подвески, предложил королю устроить бал — именно через десять дней, за которые Д’Артаньян и его друзья успеют сгонять в Англию и вернуть эти безделушки королеве. Меня всегда смешил тот факт, что вместо того, чтобы просто попросить жену показать подвески, король устраивает бал, да ещё даёт время своей жене вернуть подарок.
Но кто я такой, чтобы критиковать великого писателя, который не стеснялся вставлять в нужный момент «рояль», на котором его герои исполняли шедевральные симфонии.
У Дюма несчастная Констанция просит своего мужа поехать в Лондон и привезти подвески, но, естественно, галантерейщик отказывается. И тут же доносит об этой просьбе кардиналу. Д’Артаньян подслушивает этот разговор и предлагает свои услуги.
В фильме Хилькевича всё было сделано наоборот: Констанция сразу обращается к влюблённому в неё гасконцу, а рогоносец-муж подслушивает их разговор.
В любом случае нам удалось с Ксенией исполнить этот чудесный дуэт, который мы записывали вместе с Еленой Дриацкой в студии записи, а здесь я спел его вместе с другой очаровательной девушкой:
Констанция: «Десять пуль вам грозят, десять шпаг».
Д’Артаньян: «Мне страшней вашей хладности знак».
Констанция: «Вам и скалы грозят, и волна».
Д’Артаньян: «Мне лишь ваша немилость страшна».
В следующей картине Д’Артаньян просит отпуск у де Тревиля для своих трёх друзей. В фильме эта «мелочь» выброшена. Гасконец просто приходит в кабак и предлагает мушкетёрам сопровождать его в опасном путешествии, скрывая, ради кого он предпринимает этот путь. Атос, Портос и Арамис, разумеется, отказываются. Но потом решают всё-таки помочь другу. В этой сцене в телефильме особенно заметно, что во время съёмок Вениамина Смехова на съёмочной площадке нет. Он появляется лишь вместе с Д’Артаньяном, который собирается сесть на лошадь.
Потом мы все четверо исполнили этот хит на все времена «Пора-пора-порадуемся», и на этом первый акт закончился.
Занавес закрылся, и я ушёл в гримёрную, переоделся, едва сумев стащить с себя совершенно мокрую рубашку, которая, кажется, намертво прилипла к коже. Я даже не замечал, сколько жизненных сил и энергии вытягивают из меня эти картины. Как умудряются актёры играть спектакли каждый день? Видимо, они умеют отключать эмоциональную сферу, произносят всё автоматически. И чем дальше от премьеры, тем скучнее.
Я спустился в зал, присел рядом с Брутцером и Максом. Расчесал пятерней совершенно мокрые волосы, ожидая вердикта. Не выдержав, решился с замиранием сердца спросить:
— Ну как?
— Нормально, — отозвался Брутцер. — Некоторые сцены затянули, кое-где переиграли. Но, в общем и целом, неплохо. Как тебе, Макс?
— Честно? Мне не всё понравилось. — Дунаевский почему-то был мрачен и, кажется, недоволен.
— И что не понравилось? — с досадой выпалил я.
— Олег, ты на голову выше всех.
— Ну, мать твою, я всё-таки взрослый мужик. А они пацаны, девятиклассники…
— При чём тут это? — Макс повернул ко мне удивлённое лицо. — Я имел в виду не твой рост, а то, что ты играешь и поёшь лучше всех. И фехтуешь классно. И азарт в тебе есть, и темперамент.
— Не понимаю, почему у тебя физиономия такая недовольная? Хочешь нам спектакль запретить?
— Хотел бы. Да не могу, — сказал Макс. — Наоборот, предложил бы это на плёнку снять.
— А я собирался это сделать: у меня есть хорошая немецкая камера и несколько блоков «Кодака» — я их в Мюнхене купил. Так что снять — снимем.
— «Кодак»? Ну вы, блин, даёте. Если наложить звук, отличное кино получится.
Подошёл Шестаков. Он переоделся в брюки и футболку.
— Ну как, тёзка, сойдёт моё фехтованье для сельской местности? — спросил я его.
— Для сельской местности. — Шестаков устало улыбнулся моей шутке. — Буду внукам своим рассказывать, как обучал тебя фехтованью.
Мы пожали друг другу руки. Ребята, переодевшись, потянулись к выходу. Последним вышел я в сопровождении Макса и Брутцера. Я проводил их до внутреннего двора, где Дунаевский оставил свой красный «Москвич». Он сел за руль, а Брутцер уселся рядом, и они укатили. А я залез за руль своей тачки и с досадой вспомнил, что опять не успел заехать в магазин и купить что-нибудь поесть. И решил всё-таки вернуться в дом в садоводческом кооперативе. Там, в холодильнике, наверняка что-нибудь да осталось. Да и в магазинчике этого элитного коттеджного посёлка можно было купить дефицитных продуктов типа сырокопчёной колбасы или твёрдого сыра.