Назад в СССР: Классный руководитель. Том 7 (СИ), стр. 56
— Всё выяснили, майор?
Он отвернулся и глухо пробормотал:
— Мы приносим вам свои извинения. Ошибка вышла.
— Ага. Извинения, — уже более смело подал я голос. — А что, майор, если я тебе в морду дам, мне сколько дадут?
Комитетчик не испугался, даже головы своей не повернул ко мне, а с ленцой пробурчал:
— Нападение на представителя закона при исполнении. Лет пять. Если жив останешься и мои парни тебя не отметелят. Ну ладно, ошиблись. С кем не бывает.
— Вы что, мать вашу, не знали, кого надо арестовать?
Он повернул ко мне голову, сузил глаза, но не стал посылать меня матом, лишь объяснил:
— Нам сказали взять директора вашей конторы. Секретарша твоя сказала: директор в актовом зале.
— Это не моя секретарша, а директора! И что, вам даже фотки не выдали?
Майор засопел и ничего не ответил. Потом сунул руку в карман, вытащил пачку «Winston» и протянул мне:
— На, компенсация.
— Да не нужна мне твоя компенсация, — я отвёл его руку. — Я вообще не курю. Хотя с вами тут закуришь, мать вашу.
— Ладно. Выметайся. Иди к своим пацанам и забудь всё, что тут произошло.
— Я прямо вот так возьму и забуду, как вы меня схватили и врезали под дых. До сих пор дышать больно. Кстати, настоящий директор Назаров Степан Артёмович ноги сделал ещё утром. Долго ехали, майор, — я постарался вложить в последнюю фразу самый ядовитый сарказм, на какой был способен. — Не боишься погончики-то потерять?
— Язык свой длинный придержи, а то арестую тебя за антисоветчину, — с досадой проворчал майор и добавил уже с интересом: — Назаров уехал на машине?
— На машине. Его кто-то ждал.
— Да, — протянул Лосев разочарованно. — Теперь ищи-свищи.
— Слышь, майор, кто-то Назарова предупредил. У вас там, похоже, «крот» имеется.
— Разберёмся, — буркнул майор.
Он вылез первым из салона, а я — за ним. Постоял рядом, изучая меня, видно, пытался придумать, что сказать.
— Иди, — бросил взгляд исподлобья.
Я послушался, прошагал до крыльца, обдумывая, почему на арест серьёзного преступника послали такого болвана, как этот майор? Лосев устроил настоящий цирк, даже не посмотрев в ориентировку, в приметы того, кого нужно было взять. Хотя, может быть, Назаров что-то написал в моей характеристике, что привлекло внимание комитета? Но тогда бы меня так просто не отпустили? Я запутался в своих мыслях, и у входа в школу оглянулся. Майор сел на заднее сиденье «Волги»; она снялась с места и быстро уехала со двора. Спецназовцы загрузились в серый «УАЗ-452»; тот заурчал, выпустив клубы дыма, и выехал вслед за начальством.
Я собрался вернуться в актовый зал, но когда толкнул вторую входную дверь, то увидел, что все мои подопечные высыпали в фойе, сгрудились в одну кучу и с бледными лицами и вытаращенными глазами поджидают меня.
Первым навстречу шагнул Брутцер, оглядел меня с ног до головы, спросил:
— Отпустили? Что у тебя там произошло?
— Ничего. Поговорили о том, о сём.
— Играть сможешь?
— Эд, ты не видишь: я — живой и здоровый. Играть могу. Пошли.
— Ну пошли, — он вздохнул с облегчением. — Макс тебе кое-чего показать хотел.
Дунаевский сидел по-прежнему на первом ряду и лишь обернулся, положив руку на спинку кресла, понаблюдав, как мы всей весёлой компашкой ввалились внутрь.
Когда я опустился рядом с ним, он поинтересовался:
— Сильно побили?
— Меня не били, Макс. Показывай, что ты там привёз.
— Ах да! — радостно воскликнул он.
Схватил свою сумку, вытащил оттуда пакет, а из него аккуратно извлёк большой картонный конверт с красочной картинкой, изображавшей сцену из «Трёх мушкетёров», и самое большое место на этом живописном полотне занимал Д’Артаньян со шпагой, в физиономии которого я узрел собственные черты.
— Обложка для пластинки, — объяснил Макс. — Как тебе? Нравится?
Я взял в руки, повертел, перевернул, прочитав там список песен, имена исполнителей, композитора и поэта. Вздохнул, почесав нос.
— А физиономию мою где взяли?
— Я дал фотки со спектакля в театре Горького, — объяснил Брутцер. — Ну как, похож?
— Похож, — угрюмо выдал я. — Хорошо получилось. Спасибо, Макс.
— Да я-то что? — удивился он. — Лапина благодари, что он такое разрешил. Это ж какая реклама для нашего фильмака.
— Тогда надо было физиономию Абдулова поместить, а не мою.
— Ты красивше, — ухмыльнулся Макс. — Кстати, как там Лапин? Вызывал он тебя?
Я не стал узнавать у Макса, откуда он вообще знает об этом, лишь рассказал, что Хозяин Останкинской башни действительно предложил мне вести передачу об астрономии на учебном канале.
— Больше ничего не предложил? В кинце сняться каком?
— Предложил. Ян Фрид снимает на «Ленфильме» оперетту «Летучая мышь», там есть небольшая роль Альфреда. Лапин хочет, чтобы я сыграл.
— А, — разочарованно протянул Дунаевский. — А я-то слышал, что хотят снять «Королеву чардаша» и что ты сыграешь Эдвина.
Оперетту «Королева чардаша», известную у нас под названием «Сильва», Ян Фрид должен будет снимать лишь через пару лет. С чего вдруг Дунаевский заговорил об этом сейчас?
— Не знаю ничего об этом. Давайте репетировать. А то время уже потратили столько, а никуда не сдвинулись.
— Ну-ну, не ворчи. Включай шарманку и вперёд.
— Давайте сделаем черновой прогон первого акта, — предложил деловито Брутцер. — Я посмотрю, где у нас провисы, слабые места, чтобы подтянуть.
Я забрался на сцену, переоделся в костюм, который сшила Ксения.
Со сцены я увидел, что в зале довольно много зрителей: несколько ребят из других классов — видно, приятелей или друзей наших актёров — и техничек.
Я подождал, когда все остальные ребята также смогут перевоплотиться в героев, и включил фонограмму. Зазвучали первые аккорды, и я начал исполнять песню «Бургундия, Нормандия». В фильме эту балладу начинает петь отец Д’Артаньяна, но мы решили сократить этот эпизод и начать сразу с появлением гасконца на улицах старого Парижа.
Началась сцена, где гасконец ссорится с графом Рошфором. И я, встав в высокомерную позу, с пафосом произнёс:
Д’Артаньян: «Смеётся над конём тот, кто не осмеливается смеяться над его хозяином! Вы ничтожный трус! Да, трус! И попробуйте-ка теперь не принять мой вызов!»
Рошфор: «Сражаться с вами? Да вы, вероятно, с ума спятили? Чёрт бы побрал этих гасконцев. Эй, ребята! Всыпьте ему хорошенько. А потом посадите на его оранжевого коня, и пусть убирается на все четыре стороны. Такие хвастуны и задиры не нужны в Париже».
Д’Артаньян: «В Париже не нужны трусы! Защищайтесь!»
И тут против меня выскочили четверо парней из клуба Шестакова «Эспада», которые согласились принять участие в нашем шоу. Все были одеты в красные плащи с вышитыми крестами.
Шестаков, вскочив с кресла, встал около сцены и с напряжением стал наблюдать за поединком, который сам ставил. Я выхватил рапиру из ножен и начал отбиваться от четырёх фехтовальщиков — рослых, хорошо подготовленных физически, спортивных. Они могли настоящими шпагами укокошить меня в два счёта, если бы подобная ситуация возникла в реальности. Но сейчас они лишь делали вид, что нападают, а я отбиваюсь и поначалу очень умело. Звон металла, азарт. Вскрики. Я рубился с ними по-настоящему, стараясь защищаться и нападать.
В фильме Д’Артаньян должен был в этой сцене спрыгнуть с деревянной галереи второго этажа в стог сена. И Боярский, узнав, что за трюк платят полсотни, решился сам его выполнить, чтобы заработать на ящик водки. И падал в стог три или четыре раза. Но потом с досадой узнал, что каскадёрам платят один раз за подобный фортель, сколько бы они его не исполняли.
В нашем же спектакле мы показали лишь дуэль вспыльчивого гасконца с головорезами графа Рошфора. В итоге мне пришлось дать себя ранить: я незаметно вынул из кармана пару «бомбочек» — маленьких воздушных шариков, наполненных красной акварельной краской, — и испортил одну из рубашек, которых Ксения нашила несколько штук. И упал на пол, сражённый ударом «шпаг», раскинув руки, с залитым «кровью» лицом и красными кляксами «ран».