АльтерНатива (СИ), стр. 52
А еще за три года «первой русской революции» «внезапно» снизилось число студентов в университетах и институтах (заметная часть которых попросту выехала из страны) и, вероятно впервые в истории, в стране сократилось количество людей с высшим образованием: инженеры, ученые, врачи — все они в огромном количестве эмигрировали, просто потому, что жить на старом месте стало просто небезопасно. И ситуация в промышленности из-за этого стала такой, что даже правительство не смогло это оставить без внимания — и сразу после того, как «революция» была окончательно подавлена, в России ввели обязательное начальное образование. В восьмом году ввели, а не летом тридцатого, как нам пытались внушить большевики! И я тут точно был не причем: его ввели за два года до моего «перерождения»…
Ну а результаты сразу и на статистике сказались: уже в седьмом-восьмом учебном году число студентов выросло сразу вдвое по сравнению с годом пятым-шестым (а первокурсников стало сразу впятеро больше), как грибы стали появляться новые средние и высшие учебные заведения. И народ устремился к знаниям — вот только далеко не весь народ. Из всей этой «статистики» я для себя сделал просто вывод, хотя очень предварительный и абсолютно умозрительный: людям с профессией и с хорошим образованием никакие революции были нафиг не нужны, им и без революции жилось неплохо. И когда «угроза бунтов» практически исчезла, народ снова вернулся к обычной жизни, в том числе и планируя такую счастливую жизнь для своих детей. Вот только для возможности такого планирования требовалось, чтобы у людей какие-то знания уже имелись. А чтобы знания получить, нужно было, чтобы люди их получить все же хотели…
Но «пролетарии» такогожелания вообще не испытывали, и тем более учить детей не желали крестьяне. Неважно какие: сельские или «городские». Например, в Богородске, насколько я смог выяснить, народу жило около пятнадцати тысяч человек, из которых дворян, мещан, духовенства и купцов насчитывалось чуть больше тысячи, а все остальные жители относились к крестьянскому сословию. И в городе было несколько школ с двумя годами обучения, но даже в этих школах (кроме числящейся «при церкви», которая вообще была однолетней) большинство детей только один год и учись. Читать выучились — и мужики искренне считали, что этого детям вполне достаточно, а то, что три четверти из них писать уже не умеют, всем было вообще безразлично. Почти всем…
В середине ноября я снова с господином Салтыковым поехал в Богородск: Василию Михайловичу приспичило «со мной посоветоваться» насчет того, как еще больше производительность труда рабочих повысить простыми «административными методами». Точнее даже, как эту производительность сохранить на прежнем уровне при резком увеличении числа рабочих: в сталеплавильном цеху была запущена уже вторая (и заметно большая, по сравнению с первой) печь, а выработка на одного рабочего вместо ожидаемого увеличения заметно снизилась. И хотя общее производство все же выросло, выросло оно сильно меньше планов — и причину этого сам Василий Михайлович и его инженеры не поняли.
Точнее, было понятно одно: новые рабочие просто еще с новой работой не освоились, но всех их (и самого господина Салтыкова, и всех работающих на заводе инженеров) беспокоило то, что эти «новички» вообще не стремились научиться работать лучше. Даже при том не стремились, что им за «повышение производственных показателей» была обещана «непропорциональное повышение зарплаты», в смысле, при росте производительности на четверть зарплату им предлагалось увеличить в полтора раза…
Понятное дело, что с этим разобраться просто посмотрев денек на завод было в принципе невозможно, и Василий Михайлович договорился с директором училища о том, что меня из училища отпускают на две недели, а недополученные знания мне преподаватели «додадут» в каникулы, причем Василий Михайлович им отдельно за эти занятия заплатит. И договаривался он с директором… довольно смешно, в смысле, «легенду», на основании которой меня следовало «срочно отпустить», он выдал прикольную. А я как раз на этих «переговорах» и присутствовал, и с большим трудом сохранял «серьезную физиономию»:
— Александр Николаевич, я пришел просить вам предоставить ученику Теплякову двухнедельный перерыв в обучении без его отчисления за прогулы, а чтобы он все же программу обучения постиг, я готов отдельно заплатить преподавателям за то, чтобы они уже в каникулы пропущенное ему и объяснили.
— Честно говоря, я не вижу причин, по которым учащемуся возможно предоставить подобную поблажку, да и выплаты нашим учителям как правило министерство не поощряет.
— Причину я вижу одну: юноша весьма талантлив, причем это не форма речи, на его имя выданы патенты в шести странах, и руководимый мною завод должен продукции. в соответствии с этими патентами выделывать и поставлять как в Европу, так и в США в больших количествах, о чем уже и контракты заключены. Но вот ведь в чем дело: сам он запатентованный механизм изготовил без особого труда, а рабочие на заводе… не справляются с заданиями. И я готов потратить определенные средства на то, чтобы он указал, что именно наши рабочие делают неверно.
— Патенты? На его имя?
— Именно так, да вы и сами знаете, что он изобрел: у Зинаиды Павловны в кабинете стоит книжный шкаф с изобретенным этим юношей замком. А замок сей тем интересен, что не поддается никакой отмычке… и когда мы все же нормальное его производство наладим, я думаю, что и в училище на дверях такие же будет поставить крайне полезно. Бесплатно поставить, хотя не поддающийся взлому замок и стоит более чем изрядно, но, думаю, изобретатель не станет с родного училища деньги вымогать. Да и сами преподаватели… я думаю, что Федор Тепляков и им таковые с изрядной скидкой, а то и вовсе бесплатно, выдать распорядится… если, конечно, те желание таковое изъявят. Сам-то он юноша не жадный, ему куда как важнее, чтобы придуманное им людям пользу приносило…
Директор поглядел на меня, скепсиса не скрывая, но Василий Михайлович продолжил:
— Но он и не дурак, сам прекрасно знает, что преподаватели училища авторитет среди московских людей образованных имеют немалый, и если они перед знакомыми похвастаются столь чудным приобретением, то спрос на замки лишь вырастет, и тогда ему и лицензионные выплаты тоже возрастут…
— Что? А, ну да… И когда вы желаете его из училища временно забрать?
— Если это возможно, то сегодня же и забрал бы. А если вы еще с его учителями о последующих дополнительных занятиях договорились бы, меня не привлекая — я ведь теперь в основном время на заводе проводу, в Богородске, в Москву мне нынче выбраться не очень и просто…
— Я думаю, что с учителями договориться мне труда не составит. А приказ о двухнедельной вакации я сейчас же и напишу, вы его можете даже и не ждать…
Причину, по которой директор вдруг так сразу согласился меня отпустить, я прекрасно знал: с начала учебного года в здание училища какие-то воры трижды проникали, причем именно замки вскрывая (на дверях черного хода и «дровяного подвала»). Почему-то нынешние воры считали, что если не все учителя в день получки деньги получили, то невыданные где-то в училище и остаются до следующего дня. Но это опять-таки из-за отсутствия знаний они так думали: зарплату в училище привозили кассиры из Московского управления народного образования, и то, что отсутствующие в этот день учителя не получали, обратно с собой и увозили. Но ворам это никто не объяснял, а замки на дверях все же приходилось менять…
Мне, конечно же, перспектива еще в каникулы учиться удовольствия огромного не доставляла, но Василий Михайлович меня на две недели забрать все же не сам придумал: мы с ним предварительно «проблему обсудили» и он, по факту, просто принял мое предложение — а поначалу он вообще хотел меня в Богородск на воскресенье свозить. Ну а когда мы все обсудили, он все же сообразил, что «без изучения ситуации на месте» я ничего умного сказать не смогу, и за «обследование производства» и денег мне выдал сто рублей. И в Богородск я прибыл в качестве «ученика» в этот самый сталеплавильный цех, благодаря чему у меня появилась возможность «задать взрослым рабочим кучу идиотских вопросов» и, что было крайне важно, получить на низ вменяемые ответы.