АльтерНатива (СИ), стр. 51
— Молодой человек, позвольте у вас спросить: это вы дворовым детям книжки читаете?
Ну, книжки-то я читал громко и неторопливо, а иной раз, когда в комнату набивалось слишком много народу и в ней становилось просто трудно дышать, а на улице было все же достаточно тепло, я и окна настежь открывал, так что в том, что «соседка сверху» мои «чтения» услышала, ничего удивительного не было.
— Ну да, я читаю, а что?
— А позвольте полюбопытствовать, почему вы им читаете «Таинственный остров» господина Верна?
— Ну, времени у меня по букинистам бегать лишнего нет, я только эту пока что купить смог. Понимаю, что начинать следовало бы с «Детей» и «Восьмидесяти тысяч верст», но их я просто нигде еще не нашел.
— Спасибо за разъяснение, но я иное узнать хотела: зачем вы вообще дворовым книжки читаете?
— Не зачем, а почему. Потому что все они, я детей имею в виду, люди-то вполне нормальные, но из ничему не учили и они даже не понимают, зачем вообще учиться нужно. А, пока им всякое рассказывал и когда начал книжку эту читать, понял, что они даже не подозревают о том, что в природе интересные книги существуют. А сейчас… им стало очень интересно узнать, что с героями книжки происходит, а я им уже рассказал, что тут далеко не вся история изложена и, мне кажется, иные уже и сами захотели читать нормально научиться. А у Жюля Верна… у него-то вообще все герои в книжках — люди образованные, и он очень хорошо в книжках своих объясняет, что интересные приключения без какого-то образования с людьми не происходят. И если хотя бы некоторые из этих детей сами захотят учиться… Кроме всего прочего, им тогда и времени на всякие хулиганства не хватит, на Козихе жизнь поспокойнее станет.
— Интересно вы рассуждаете, но… мне ваши мысли нравятся. И, если вы и далее намерены свои занятия продолжить… не знаю, сколько еще времени я тут проживу, я пока новую квартиру подыскать не успела, но пока я еще здесь, вы можете для чтения и у меня из дому книги какие-то брать. Сочинения господина Верна у меня почти все имеются, то есть вообще все, но, к сожалению, на русский язык довольно немногие переведены, так что…
— А все — это у вас на французском? Я и такие могу им читать.
— Вы и… ну да, в училище вашем, насколько мне известно, французский язык нынче графиня Воронцова преподает… но, молодой человек, спешу вас разочаровать: дворовые французского не знают и такое чтение им совершенно непонятно будет.
— Ну я же не полный идиот, я им сразу на русский переводить стану. Делов-то куча!
— Как вы сказали? — дама рассмеялась. — Но вы уверены, что сможете вот так, с листа, верно все перевести?
— Можете не сомневаться, для меня это труда точно не составит. Зинаида Павловна ведь не просто так за то, как меня французскому обучила, сразу «Станислава» получила, а теперь она вообще на «Анну-три» метит. Но вроде «Детей» и про Наутилус уже на русском издавали…
— Верно. Вы сейчас спешите?
— Вообще-то да, на обед бегу, а потом как раз сеанс чтения начнется.
— Тогда, как закончите ваш… сеанс, можете ко мне зайти, я в шестой квартире пока обитаю. И посмотрите книги… Меня зовут Ольга Петровна.
— А я — Федька… то есть Федор Андреевич, Тепляков моя фамилия. Было очень приятно познакомиться… и я непременно к вам сегодня же и зайду…
Ольга Петровна оказалась дамой довольно своеобразной. Лет ей было, как я выяснил у ее «экономки», уже пятьдесят, из которых уже пятый год она пребывала в статусе вдовы. Дети ее были достаточно взрослыми, чтобы жить своей жизнью и ее навещали, но не особо и часто, так как сын вообще в Петербурге где-то служил, а две дочери и в Россию редко наведывались. Не потому, что их очень уж привлекала «жизнь в Париже», а потому, что обе были замужем за какими-то дипломатами, службу свою несущие довольно далеко от Родины. И делать этой ламе действительно было совершенно нечего: пару раз в неделю она ездила с визитами к каким-то свои старым подругам (таким же одиноким вдовам), по пятницам эти подруги к ней в гости наезжали. Еще она часто посещала синематограф, о чем эта экономка мне буквально с придыханием рассказывала, так как она с ней в кино и ходила — а я узнал, что в Москве уже давно с десяток разных «элетротеатров» уже работает. Правда, цены там были безбожными, в первый ряд билет чаще больше рубля стоил, а самый дешевый редко где ниже полтинника опускался, но у нее пенсия за мужа была не самой маленькой, и на такие развлечения ей денег вполне хватало.
Но все равно избытка денег и у нее не было, так что список ее развлечений был все же невелик, и основным ее занятием было чтение разных книг. А вот книг у нее в доме было действительно «великое множество», и книги художественные у нее имелись и на русском, и на французском (причем последних куда как больше). Но меня в ее домашней библиотеке не «художка» заинтересовала: в шкафах стояло огромное количество различных статистических справочников (поскольку ее муж служил как раз то ли начальником, то ли заместителем начальника Московского отделения Центрального Статистического Комитета МВД). А еще там подшитые в виде книг хранились какие-то «первичные отчеты»: данные, которые в его контору присылали «рядовые работники Комитета». Правда, последние сборники и отчеты были за седьмой только год, но все равно они были для меня очень полезным источником информации о том. что в стране творилось. А творилось что-то на самом деле интересное…
Меня эта дама всегда называла исключительно «Федором», а экономку свою (которая ей приходилась какой-то дальней родней) именовала всегда по имени-отчеству Ириной Аполлоновной (хотя эта женщина мне сказала, что на самом деле она Анатольевной «по бумагам» именуется), и сразу после того, как я ей именно с листа перевел какой-то французский текст, она позволила мне разные художественные книги у нее брать на время, чтобы я их «дворовым детям читал». Но их она разрешала брать только по одной, а следующую мне взять дозволялось (именно «дозволялось», а не разрешалось, так как я все же для нее был «низшим существом») только когда я предыдущую возвращал. Зато мне было позволено приходить к ней в гости и какие-то книги (художественные) и у нее читать — но за это я был должен ей потом и книгу кратенько пересказать, и рассказать, что я при прочтении книги «понял». А затем приходилось выслушивать, «что я понял не так»…
Зато статистические сборники и подшивки мужа она мне разрешала брать практически в любом количестве (и лишь она в какой-то тетрадке записывала, какую я книгу взял и когда ее возвращал). Не совсем уж в любом, подразумевалось, что я книг беру столько, чтобы они все же в мою сумку, с которой я в училище ходил, влезали, но мне этого более чем хватало.
А еще я — через библиотеку училища — заказал в Румянцевской библиотеки справочники за последующие три года (такие на бумаге издавались с задержкой на пару лет) — и картина стала еще более интересной. Потому что она — эта картина — вообще не походила на то, что в отечественной прессе излагалась. Ни в советской, ни в уже капиталистической постсоветской — но она для меня очень многое прояснила. Именно относительно причин, почему «русская революция» превратилась в Гражданскую войну с многомиллионными потерями. И это при том, что те, в чьих якобы интересах эта революция совершалась, категорически ее не хотели.
До пятого года эмиграция их России шла примерно теми же темпами, что и из других европейских стран, а в процентном отношении Россию покидало народу в разы меньше, чем ту же Францию, Германию или Англию. Но как раз «в период первой русской революции» — то есть за период с пятого по седьмой годы — страну покинуло больше полумиллиона человек. В принципе, это как раз в мое время было актом неплохо известным, но «предварительные отчеты», которые я обнаружил в домашней библиотеки Ольги Петровны, эти сухие цифры окрасили в очень интересные цвета: если до пятого года основной контингент эмигрантов составляли сельские жители западных областей (почти половину эмигрантов составляли жители Царства Польского и финны), то за следующие три года из России выехало (главным образом за океан) чуть больше семидесяти тысяч квалифицированных рабочих. То есть почти каждый третий умелый мастеровой свалил! Причем, насколько я помнил историю, свалил уже навсегда.