АльтерНатива (СИ), стр. 48
Еще мне, пожалуй, сильно повезло в том, что я «переродился» в том числе и не в какого-нибудь аристократа или купца: у этих ответственности слишком много по жизни, а я как-то не привык за свою деятельность всерьез отвечать. То есть сделал то, что мне велели — и молодец, не сделал — так сам виноват, но я уже привык все же то, что мне поручено, делать. Именно то, что поручено и именно так, как было сказано, а вот решения самостоятельно принимать… Я-то откуда могу знать, к чему такие решения приведут? А если просто «плыть по течению», то и решать ничего не надо.
И еще я подумал, что не только жизнь моя по сравнению с будущими временами не поменялась кардинально, а что жизнь, причем довольно большой группы людей в принципе не поменялась. И эти люди в самом начале века двадцатого точно так же «делали, что сказано», и довольствовались тем, что у них было, не стремясь свою жизнь кардинально изменить в лучшую сторону. Просто потому, что боялись, что в результате таких попыток она изменится, но совсем не так, как им бы хотелось. И боялись, вообще говоря, обоснованно: они в силу разных причин просто не могли заранее предсказать, как любые их попытки «изменения реальности» скажутся на их собственной жизни, а неизвестность все же страшит. Ну а предсказать они не могли просто потому, что «знаний не хватало».
И до меня вдруг дошло, что я точно так же «боюсь» что-то в нынешнем своем существовании поменять. Сильно боюсь, и где-то в глубине души надеюсь, что те, кто моей жизнью сейчас управляют, специально мне гадостей делать все же не станут, а при необходимости и из какой-нибудь задницы помогут вылезти. И не потому помогут, что они по жизни благодетели какие, а потому, что они — другие люди — уже поняли, что из меня можно извлечь какую-то пользу. Та же Зинаида Павловна — ей было абсолютно плевать на какого-то там «ученика из мастеровых», а вот то, что этот ученик случайно «оказался достаточно талантливым», поможет ей стать «знаменитым педагогом», а потому ей нужно этот талант как-то развить. Не ради того, чтобы мне стало проще жить, а ради того, чтобы ей стало гораздо лучше…
Или братья Салтыковы: старший — инженер, ну, почти инженер и фанатик стрелкового оружия, увидел в моих картинках что-то для себя интересное, выяснил, что определенный смысл из них извлечь можно, и решил, что я и еще что-то толковое придумать смогу. А я ведь смог, те же замки — а для него это стало дополнительным поводом за мной следить и помогать в решении мелких бытовых проблем. Но опять-таки, не чтобы мне лучше сделать, а чтобы лучше для него сделал уже я. Но… я ведь уже практически все, что знал и умел, выложил, ничего нового «изобрести» уж точно не смогу. И лично мне этого хватит, все же дворянин, слово свое сдержал, патентные заявки на мое имя оформил и лицензионные выплаты тоже, скорее всего, не зажмет.
То есть с голодухи я не помру, училище закончу, потом и работенку какую-нибудь для себя найду. Или в институт поступлю, хотя смысла в этом вряд ли уже найти получится: начнется война, а после нее такая каша в стране заварится, что…
А вот почему такая каша заварится, было совершенно непонятно, то есть именно мне непонятно было. С какого такого рожна миллионы людей вдруг стали с энтузиазмом просто убивать своих же соотечественников? Ведь в Гражданскую потери оказались сравнимы с потерями в Великой Отечественной, а численность населения в СССР сравнялась с численностью Российской империи (даже если вычесть Польшу и Финляндию) только к началу Великой Отечественной. Ну, самую малость пораньше — но вот по расчетам Менделеева (а товарищ арифметику все же знал неплохо) получалось, что из-за Гражданской войны к сороковому году страна «недобрала» почти что семьдесят миллионов жителей! И сто семьдесят миллионов к двухтысячному…
И мне стало вдруг очень интересно с причинами такого разобраться, ведь я все же знал не только как психограммы рисовать, но и разбирался в причинах, существенно влияющих на «отклонения» этих графиков от «номинала», и даже в принципе знал, какие «корректирующие воздействия» можно и нужно оказать, чтобы «привести население в норму». Не все население, а все же работников какого-нибудь предприятия, но не думаю, что общие принципы тут будут существенно различаться, если потребуется народ целиком «откорректировать». Да, местами «корректирующее воздействие» окажется явно… жестковатым и многим оно не понравится, но ведь речь-то идет о десятках миллионов живых людей, которых просто убьют и уже о сотнях, которые никогда не родятся…
И я вдруг (ну да, «внезапно», у нас все именно так внезапно и происходит) сообразил, что кроме меня такой анализ социального распределения населения вообще никто провести не сможет. И не потому, что у людей пока еще нужных знаний не было, знания-то я им мог передать, ведь девиц из отдела кадров я уже как-то анализировать психограммы научил и работали они уже очень неплохо. Но они анализом занимались… я бы сказал, несколько предвзято, исходя из своего личного жизненного опыта и воспитания. А я — я тут был именно «иначерожденным», альтер нативой, я весь окружающий мир до сих пор воспринимал как забавную декорацию, и смотрел на него не как на «богом данную реальность», а именно как на декорацию, которую было бы лучше слегка поменять и переделать, чтобы она «лучше соответствовала моим эстетическим критериям». Которые сформировались в совершенно иной уже реальности, в реальности, где даже критерии добра и зла были принципиально иными…
А потому «менять народный менталитет» нужно было с оглядкой на такие «различия», и «корректрирующие воздействия» тоже выбирать с учетом того, как их воспримут и корректируемые, и корректирующие граждане. Но чтобы даже примерно определить форму, направление и силу таких «корректирующих воздействий», сначала требовалось получить «среднюю температуру по больнице», точнее, составить усредненные психопрофили нынешнего населения и на основании полученных данных определить «норму», отклонения от которой придется исправлять. И я прекрасно знал, что мне не придется для этого оттестировать все население поголовно, ведь если подобрать достаточно репрезентативные выборки, то картину, пригодную для дальнейшего анализа, можно будет «нарисовать», имея результаты тестов буквально по нескольким тысячам человек. И даже — в отдельных случаях — по нескольким сотням. А у меня уже имелись психограммы почти четырех сотен человек (то есть и всех рабочих завода Салтыковых в Богородске, и еще примерно стольких же людей, которых девицы из отдела кадров «отсеяли» в процессе набора новых тружеников). И с этим вроде уже можно было начинать работать — ну а так как мне о собственном пропитании особо заботиться и не требовалось, я и приступил… не к генерации «морального облика среднего русского работяги», а к определению требований к формированию именно репрезентативных выборок.
Тоже оказалась работенка не из простых и времени на это у меня уходило… да почти все свободное время и уходило. И в середине августа до меня дошло, что все мои предыдущие «выводы» относительно социального положения в стране пока что строятся на очень маленькой выборке, причем не репрезентативной ни с какой стороны: все же действительно на заводы Салтыковых народ набирали не самый рядовой, да и в училище я сталкивался с детьми не самого «простого народа». Про учителей тут и говорить было глупо: кроме преподавателей рисования и гимнастики все были людьми с высшим образованием, а большинство — еще и с учеными степенями. Да и «рисовальщики» образование имели вообще «заграничное», а «физкультурники» — офицерами, не только военные училища закончившие, но и прослужившие немало. А из «простых» у меня в знакомых были разве что Дарьюшка и приходящая молочница.
И у отца, и у Макара Савельевича круг знакомств состоял в основном из высококвалифицированных мастеров, так что и через них мне было трудно хоть как-то разобраться в том, как живет тот самый «простой народ» и какого хрена эти «простые» так яростно не желают учиться сами и детей своих учить. А вот в том, что учеба вызывала сильное противодействие в народных массах, я уже полностью убедился: на Козихе-то главным образом именно такие и жили, и, честно говоря, соседство с нынешними жителями переулка меня совсем не радовало, хотя лично ко мне местные парни практически не приставали. Но и нормального общения у меня с ними ни малейшего не было, мы действительно «жили в параллельных пространствах». А вот как эти «пространства» сблизить хотя бы настолько, чтобы я смог получить из «параллельного» какую-то внятную информацию, было совершенно непонятно. Точнее, я все же сообразил, что сближение мне — то есть двенадцатилетнему мальчишке — надо налаживать в первую очередь через таких же мальцов, но вот как стать для них хотя бы «частично своим», чтобы просто начать с ними «нормальную коммуникацию», я не знал.