АльтерНатива (СИ), стр. 14
— Ну, вы, надеюсь, эту тетрадку все прочитали. Кто что может сказать про этого забавного парнишку? Григорий Харлампиевич, давайте вы начнете, меня именно ваши личные впечатления интересуют.
— Вы про Федора этого? Действительно, мальчик, я бы сказал, странный: вроде и математику он знает, и физику, но как-то очень однобоко. И, что меня больше всего удивило, он почему-то постоянно использует в расчетах странные единицы. Механическую энергию вот считать почему-то стал в электрических единицах…
— А я посчитал этот джоуль через формальное его определение, — усмехнулся Борис Сергеевич. — Оно, конечно, сразу не очень понятно — но в приложении к тем же пулям… энергия-то — она энергия и есть, неважно, механическая она или электрическая. И вот пули в этих электрических джоулях считать-то проще получается! Не проще, удобнее: все же этот джоуль в десять миллионов раз больше эрга, и у пули энергия в сотнях теперь считается, много в тысячах, а не в миллиардах единиц. То есть мальчишка просто себе задачку попроще сделал. Хотя… да, считать он точно умеет, я с ним поговорил, и мне кажется, что математику он знает не хуже какого выпускника гимназии. Но при этом на удивление безграмотный!
— И это верно, — улыбнулся Григорий Харлампиевич, — но я тут заметил, что хотя пишет он вроде и безграмотно, но читается написанное вовсе без ошибок. И вот это у меня тоже удивление вызывает, а еще меня удивило то, что он, вроде бы до весьма непростых вещей додумался, однако эти вещи сразу понять трудно поскольку он терминологией научной совершенно не владеет. Я тут внимательно его первую работу прочел: он же номограммы вообще диаграммами именует, то есть выглядит так, что он про номограммы никогда и не слышал — однако как их применять, знает точно. И я вот думаю, а уж не гений ли нам попался?
— Не гений, и даже не вундеркинд, — рассмеялся Василий Михайлович. — Мне кажется, что он, нам что-то рассказывая или показывая, не понимает половину произносимых им слов. Просто прочитал их где-то…
— И где он все это прочитать мог? Про номограммы только в германских журналах что-то писалось…
— Наверное, не только в них, и студентам о них преподаватели точно где-то рассказывали, а он мог и конспекты какие прочесть.
— А у этого парнишки из рабочих что, много студентов знакомых, которые с ним конспектами делились? — решил уточнить Николай Егорович.
— Знакомых таких у него точно нет, но прочитать такое он вполне мог. У нас-то охотников много, и иные с радостью тащат Савельичу старую бумагу: он из них очень хорошие пыжи для патронов выделывает, из папье-маше. А мальчишка, я сам видел, когда бумагу-то рвет, чтобы массу для папье-маше сварить, бумаги многие и читает. Вот и вычитал…
— Найти бы, у кого он такое вычитал, — ответил Григорий Харлампиевич, — я тут номограмму, о которой он писал, просчитал и построил — и очень интересные вещи обнаружил. Ну, насчет пуль и этой, как ее, оживальности — это, скорее, к Василию Михайловичу вопрос, а вот то, что по этой диаграмме выходит, что до скоростей, которые он именует дозвуковыми, оптимальной формой наконечника летящего в воздухе объекта является полусфера… а если перевести картину в плоскость, то у крыла летательного аппарата оптимальной будет полуокружность…
— А что вы имели в виду, когда сказали «он именует дозвуковыми»? — уточнил Николай Егорович.
— А у него, если внимательно его записки прочитать, скорости в газе делятся на дозвуковые — это до восьми десятых скорости звука, затем те, что он трансзвуковыми назвал — свыше восьми десятых и до одной и двух десятых, и потом уже сверхзвуковые идут. Я у него тогда еще спросил, почему он так скорости поделил, а он на меня посмотрел как на дурачка малолетнего и голосом таким… снисходительным пояснил, что мол «транс» — это когда часть объекта движется быстрее звука, а часть — медленнее.
— То есть как это часть движется? Он что, объект решил разделить?
— Нет, но он сказал, что воздух-то сам движется, в нем вихри разные, и движущийся объект местами для себя создает зоны дозвуковые, а местами наоборот сверхзвуковые. И в этом он, как мне кажется, прав, вот только границы диапазона подобных возмущений я не знаю как просчитать. Но у меня сложилось впечатление, что он… что кто-то их уже просчитал, и мне было бы очень интересно узнать, кто это проделал и как. А у самого мальчишки-то в этом сомнений нет ни малейших!
— Ну, у него во многом сомнений нет, — усмехнулся Николай Егорович, — он просто не знает, что… в одном вы все правы: он пока еще неуч. Но — талантливый, и если ему дать настоящее образование…
— Вот я об этом и поговорить хотел, — заметил Василий Михайлович. — Отцу его в приеме мальчика у реальное отказали, потому как мест больше нет. Но нет мест платных, а квота на бесплатные пока еще не выбрана: у меня там директором знакомый служит, я с ним это обсудил в субботу. Но знакомый этого мальчика на такое место принять не может, нужна рекомендация веская: у него как раз сейчас какая-то инспекция от министерства проходит, к каждой бумажке придираются. А вот если вы, Николай Егорович…
— Ну, рекомендательное письмо я, безусловно, напишу. От училища нашего напишу, официально. Но ведь для обучения и расходы от семьи потребуются немалые…
— Сии расходы я на себя возьму, суммы там в любом случае невелики, а у меня к мальчишке свой интерес имеется. Когда, Николай Егорович, вы сможете прошение подготовить?
— Вы же нынче на машине своей? Так давайте сейчас же в училище и заедем, я думаю, что в канцелярии это нам сделать смогут минут за десять. Так, господа, мы сейчас вас на полчаса оставим, но вы не расходитесь по возможности, у меня есть еще один вопрос для обсуждения, как раз по теме кружка нашего… и относительно этого оживала, в плоскость переведенного. Вы, Григорий Харлампиевич, номограмму, как я заметил, с собой захватили?
Макар Савельевич просидел с Салтыковым часов до четырех, даже на обед он в кухню не вышел. А когда они закончили, Василий Михайлович подошел уже ко мне:
— Федька, так ты в реальное-то поступить учиться хочешь?
— Хочу, а что толку? Мест-то там нет!
— Это для отца твоего там мест нет, а для Салтыковых место найдется. Завтра в девять идем в училище, будем тебя записывать. Ты только оденься поприличнее… а обо всем прочем и не беспокойся, все сложности, если таковые возникнут, я и без тебя преодолею. Ты преодолеешь, с моей помощью. А пока… — он положил перед Савельевичем еще десятку — у меня к тебе есть парочка вопросов, про пули твои непростые. И спрашивать я тебя у себя дома уже буду, а Макар Савельевич тебя на сегодня и на завтра отпускает. А ежели понадобится, то и на другие дни. Так что завтра у восемь будь у меня, ты понял? А с тобой, Савельич, как договорись: к четвергу жду от тебя ответа. И, надеюсь, положительного…
Глава 6
Расспрашивать меня господин Салтыков стал неожиданно вовсе не про новый патрон для винтовки, а про тот, который я в своей записке вообще мельком упомянул. Про «модификацию» патрона к пистолету Маузера:
— Федька, а скажи-ка мне, зачем ты хочешь в гильзу от маузера пулю другую запихать, оживальную твою? И почему ты коэффициент оживальности для нее ты предлагаешь использовать три, а не шесть?
— Ну, пуля-то не сверхзвуковая будет, а трансзвуковая, тут большая оживальность вообще вредной будет. Но с такой пуля метров на семьдесят больше убойную силу сохранит.
— Но такая пуля получается у тебя на линию почти длиннее, патрон в пистолет просто не влезет!
— Не на линию, а всего-то миллиметра на полтора.
— Но длиннее!
— Ну да, но патрон-то я не для пистолета делать предложил, там же русским по белому написано было! Хотя… вы, Василий Михайлович правы, уж лучше носок пули подрезать до штатной длинны маузеровского патрона, на трансзвуке это сильно баллистику не ухудшит. Но если немец на нас нападет, патроны наши захватит и себе в пистолет из засунет, то останется он без пистолетов!