Высота памяти (СИ), стр. 37

— В книжку запиши: Соколов на первом взлёте не удержал направление, на первой посадке дважды ударил машину. Допущен после пятого полёта.

Он посмотрел на меня — сперва неуверенно, потом с обидой, будто я отнимал у него что-то нужное.

— Зачем такое писать, товарищ младший лейтенант?

— Затем, что тебе на первом вылете будет трудно. Если кто скажет иначе, покажешь ему эту строчку.

Парень записал. Почерк у него был школьный, круглый. Слово «Соколов» заняло полстроки.

Новые машины начали ломать наше знакомство раньше, чем мы закончили занятия.

После проб мотора на капотах оставались масляные дорожки. На части машин грелись вода и масло, и механики держали взгляд на приборах дольше, чем на часах. Воздух из пневмосистемы уходил там, где не должен был. На пристрелке у одной машины после двух коротких очередей перекосило ленту правого ШКАСа. Оружейник поднял крышку приёмника, посмотрел и позвал старшего, не пытаясь закрыть задержку отвёрткой и руганью.

Самое худшее случилось с Дёминым.

Он ушёл на контрольный полёт после замены патрубка и вернулся через семь минут. С земли сперва увидели тёмный след по борту, потом — блеск на переднем стекле. Масло легло снаружи на козырёк и расползлось по нему неровной плёнкой. Дёмин построил круг шире обычного, на прямой чуть отвернул голову и до самой земли смотрел вперёд через чистый край бокового стекла.

Сел ровно. Выключил мотор. Посидел в кабине, пока Лунин не взобрался на плоскость и не заглянул к нему.

— Вылезай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вылезай, пока не придумал, что всё было просто.

Дёмин выбрался и спустился на землю. На лице масла не было. Оно блестело на внешней стороне козырька, на капоте и дальше по борту.

Лунин провёл пальцем по дорожке, растёр каплю между большим и указательным.

— Откуда пошло, не знаю, — сказал он. — Пока не вскроем, не узнаю.

— На снижении давление держалось, — ответил Дёмин. — Температура росла, но до предела не дошла.

— Это запишешь. Остальное не придумывай.

Он велел отбуксировать машину к краю стоянки и поставил на колесе меловой крест. Дневной полёт с неё сняли. Белобрысому как раз не хватило самолёта на упражнение, и он явился к Лунину просить: ему оставалось одно, завтра проверка, потом очередь уйдёт другим.

— Давление же было, товарищ старшина.

— Было у Дёмина. У тебя может не быть.

— Так вы посмотрите. Если пустяк…

— Посмотрю. До этого она не летит.

Белобрысый не уходил. Лунин снял очки, протёр их чистым краем ветоши и снова надел.

— Хочешь на фронт сегодня?

— Хочу.

— Тогда научись сегодня оставаться на земле.

Парень ушёл к другой группе. Не понял, но ушёл.

В запасном полку были инструкции, карты осмотров, формуляры и люди, которые умели ими пользоваться. Здесь не отступали с одной площадки на другую, не искали ведомость в потерянной полуторке. Наша летняя красная очередь не могла заменить этот порядок и не должна была. Лунин положил рядом две бумаги: выданную в запе карту и старый, заляпанный лист с семью строками для И-16.

— Эти семь сюда не тащи, — сказал он мне. — Машина другая.

— Я и не тащу.

— Вижу, как не тащишь. Глазами уже графы рисуешь.

К работе он позвал не меня. Посадил моториста, оружейника и техника звена. Они выписали то, что встретилось на новых машинах: где текло, где уходил воздух, где грелось, где задержало оружие. Потом разнесли по действующей карте — что проверяется перед выпуском, что после полёта, что требует отдельной работы. Лунин следил, чтобы одна общая подпись не закрывала разные руки.

Я предложил только старое правило: пустая клетка не означает «успеем потом».

— Это оставим, — сказал Лунин. — Тут машина та же.

— Як.

— Машина, говорю. Железо всегда одно и то же: само за человека не распишется.

Машину Дёмина вскрывали до вечера. Нашли место течи, устранили, промыли, снова опробовали мотор. После пробы Лунин не выпустил её сразу: дал остыть, осмотрел вторично, записал работу в карту и поставил под своей фамилией время. Только утром крест с колеса стёрли. Белобрысый получил свой полёт на сутки позже и на проверку вышел последним.

Не все неисправности уходили так послушно. Правый ШКАС после работы оружейников на одной машине стрелял чисто, на другой снова дал задержку. Температуру держали режимом и вниманием к показаниям, а не обещанием Лунина «довести». Масляные следы вытирали, искали причину, записывали; через день они появлялись на другом борту. К концу недели чистых граф стало больше. Новых самолётов от этого не сделалось.

Параллельно шло наше, лётное.

Гришин поручил мне и Дёмину разбирать с пополнением учебные бои. Не учить войне целиком — на это у нас не было ни права, ни времени, — а проводить по тем случаям, которые уже лежали в тетради. Мы брали один разворот: три наблюдения, две разные версии, итог без приписанной причины. На следующем занятии — атаку от солнца и ошибку ведомого. На третьем — погоню за уходящим и место, где ведущий обязан её прекратить.

Белобрысый дождался своего вопроса после разбора.

— Товарищ младший лейтенант, а вы почём знаете, что немец второй парой сверху зайдёт?

В июле я бы ответил: смотрел и запоминал. В августе пообещал бы больше, чем видел. Дёмин сидел рядом и крутил карандаш в пальцах, не глядя на меня.

Я раскрыл тетрадь.

— Не знаю, что он зайдёт. Здесь четыре случая. В двух верхняя пара была, в одном её не видели, ещё в одном решили, что была, но никто не подтвердил. Поэтому перед вылетом верх проверяешь всегда. Не потому, что я знаю немца. Потому, что цена ошибки одинаковая, а случаи разные.

Белобрысый нахмурился.

— А как же тогда записать?

— Так и пиши: «верхний сектор проверять». Без немца, который тебе что-то обязан.

Дёмин придвинул к нему тетрадь.

— И основание: разбор четырёх вылетов. Если перепишете только вывод, через месяц он станет мудростью неизвестного происхождения.

— А это плохо?

— Это удобно, — сказал Дёмин. — Поэтому плохо.

Парень переписал обе строки.

После занятия Дёмин открыл рабочую тетрадь на записи двадцать девятого августа. Под моей строкой оставалась его подпись: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Сегодня было лучше, — сказал он.

— Спасибо.

— Я не хвалю. Просто ставлю наблюдение.

Он дописал дату и перечислил, какой материал мы дали группе. В графе «источник» не влезало, пришлось вынести на поля. Я предложил переписать набело.

— Не надо, — ответил Дёмин. — На чистой странице не видно, сколько раз мы ошиблись местом.

Через несколько дней бумаги попросили в управлении запасного полка.

Пришёл капитан из управления запасного полка, сперва к Лунину. Технический лист прочёл стоя у крыла, задал три вопроса про подписи и два — про снятые полёты. Потом велел писарю снять копию.

— Составлял кто?

Лунин назвал себя, моториста, техника звена и оружейника. Писарь записал всех четверых.

— Лётчик участвовал?

— Пустую клетку предложил Соколов, — сказал Лунин. — Семь мест для старой машины выбирали мы ещё летом. Для Яка выбрали заново здесь. Так и пишите.

Капитан повернулся ко мне.

— А у вас что?

Я отдал ему рабочую тетрадь. Он пролистал несколько разворотов и задержался на полях, где Дёмин вынес источник.

— Зачем столько оговорок? Для обучения нужен короткий вывод.

— Короткий вывод на последней строке, товарищ капитан, — ответил Дёмин. — Оговорки нужны тому, кто будет его менять.

Инженер посмотрел на него, снова на страницу.

— Сводил кто?

— Наблюдения общие, — сказал я. — Форму предложил я. Сводит и проверяет младший лейтенант Дёмин. Где источник не установлен, так и оставляем.

— Это про что?

Палец у него лежал на августовской записи.

— Про ошибочный местный прогноз, после которого четыре машины вылетели впустую.