Высота памяти (СИ), стр. 33

— Мои.

Он раскрыл папку на нужном листе. Не искал — открыл сразу.

— Хорошо. Теперь седьмое июля. Восемь исправных машин прикрывали две переправы. Обычно главная сила оставалась южнее, пара — над северной. По вашему настоянию капитан Гришин поменял распределение: шестёрку увёл на север, пару оставил на юге. Немец ударил по южной переправе и краю аэродрома. Две машины сгорели, три получили повреждения. Всё точно?

Вот чего стоила аккуратная папка: она не путала шестёрку с восьмёркой и не забывала оставленную пару.

— Точно.

— Под ваше слово сгорели две машины.

Он ждал оправдания. Я мог напомнить, что приказ подписал Гришин, что Дёмин первым назвал мой довод выводом, а не фактом, что южная пара всё-таки встретила налёт и повредила один «Хейнкель». Всё это было правдой. И всё прозвучало бы попыткой разложить свою вину по чужим карманам.

— По моей догадке, — сказал я. — Я назвал место, которого не знал. При штабе признал ошибку и написал объяснение.

Веселов достал из папки тот самый лист.

— Написали. «Общее направление движения противника ошибочно принято мною за признак удара по северной переправе». Складно. И подпись ваша.

— Моя.

— А теперь вы этой ошибкой прикрываетесь.

Я промолчал.

— Не поняли? — спросил он. — Объясню. Я хочу выяснить, откуда вы узнаёте то, чего не должен знать младший лейтенант первого года службы. Вы заранее кладёте передо мной готовое возражение: знающий наперёд не отправил бы главную силу не туда. Удобная ошибка.

— Две сгоревшие машины удобными не были.

— Зато теперь служат вам алиби.

— Кабы я знал наперёд, товарищ старший политрук, я не стал бы при всём штабе указывать не ту переправу. Провидцы так не мажут.

Веселов взял карандаш, но записывать не стал. Покатал его под пальцем.

— Эту фразу вы тоже приготовили?

— Ошибку не готовил.

Он отложил карандаш.

— Допустим. С предсказаниями у вас бывает плохо. Посмотрим на то, что получается хорошо.

Папка раскрылась ещё на несколько листов. Там лежало моё объяснение, показания Лунина с первой беседы, какие-то выписки с фамилиями и датами. Края у бумаги были разными: часть вырвана из тетрадей, часть обрезана ножом. Порядок из них сделал Веселов.

— Двенадцатого июля, при капитане Гришине и младшем лейтенанте Дёмине, вы сказали: «Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у „мессеров“». Дословно. Говорили?

Фраза была моя. Я помнил избу, синюю нитку реки на карте и карандаш в пальцах Дёмина. Тогда она была рабочей строкой среди десятка условий. Здесь легла отдельно и зазвучала чужой.

— Говорил.

— Кто вам это передал?

— Я такого вопроса не задавал, Соколов.

Он вернул мне правило Лунина и не назвал свидетеля.

— И предложили развести четыре пары по высоте, заранее назначить им разные задачи, записать действия при потере связи, оставить исправную девятую машину резервом на земле. Не просто «ходить парами». Порядок на случай, если исходный замысел окажется неверным. Кто вас этому научил?

— Гришин потребовал план на один вылет и условия провала. Дёмин свёл семь наблюдений. Я расписал роли.

— Я спрашивал не кто держал карандаш.

— А я отвечаю, как было. Один я этого порядка не делал.

Веселов чуть наклонил голову.

— Командира не присваиваете. Товарища тоже. Разумно. Но вопрос остаётся: почему именно вы предлагаете не красивый строй, а проверку, где заранее оставлено место под собственную ошибку? Капитан с финской до этого не дошёл. Дёмин, бывший инструктор, не дошёл. Вы дошли.

— После южной переправы место под мою ошибку искать не требовалось. Она уже была.

Он записал. Не всю фразу — два или три слова. По перевёрнутым буквам я не прочёл.

— А до южной переправы? Рассредоточение. Пары. Очередь работ у техников.

— Рассредоточение проверил Лунин. Пару разрешил Гришин. Очередь работ составили техники.

— Опять фамилии.

— Потому что их работа. Уберите их — мои слова останутся словами.

В комнате было тихо. За окном прошёл моторист с ведром; дужка коротко звякала о край. Веселов подождал, пока звук уйдёт.

— Хороший ответ, — сказал он. — И правдивый. Только не на мой вопрос.

— На другой у меня ответа нет.

Вот это уже было опаснее. Слишком близко к настоящей правде.

Он перелистнул страницу.

— Капитан Гришин вас слушает. Почему?

— Не меня он послушал. Результат.

— Результат бывает разный. После вашей северной переправы должен был выгнать вас от карты. Вместо этого допустил к новому порядку.

— Потому что польза не делает меня невиновным, а ошибка — бесполезным. Это слова Гришина. У вас должны быть записаны.

Веселов впервые за разговор посмотрел не на меня, а в лист.

— Записаны.

— Вот и спросите его.

— Спрошу. Но сейчас спрашиваю вас.

Я положил ладони на колени. Не сцепил пальцы, не стал тереть мозоль. Руки Андрея лежали спокойно. За ними следить было проще, чем за лицом.

— Гришин поверил не мне, — сказал я. — Тем, кто по-старому летал и не вернулся. За меня мёртвые сказали.

Карандаш снова пошёл по листу. На этот раз Веселов записал фразу целиком.

Он откинулся к стене и достал папиросу.

— Курите?

— Нет.

Веселов протянул папиросу мне, подержал, будто давая возможность передумать, и убрал. Закурил сам. Дым поднялся к образам, растёкся под потолком.

— Вы всё время держите строй, Соколов. Даже здесь. Спросишь про вас — получите ответ про Лунина, Гришина, Дёмина и покойников. Удобно стоять в середине такой группы.

— В середине группы безопаснее, чем одному.

— Опять складно.

Он говорил теперь почти по-домашнему. Ни дат, ни цитат, ни нажима. С таким голосом на кухне спрашивают, откуда парень родом и далеко ли до его деревни.

— Давайте без записей, — предложил он. — Папку закрою. Вы мне по-человечески скажете: кто вас научил думать за командира? В школе кто-то приметил? В аэроклубе? Может, родственник служил? Мне ведь не посадить вас хочется. Мне надо понять.

Папка осталась открытой. Чистый лист лежал перед ним. Карандаш — в пальцах.

— В бумагах военных родственников нет, — ответил я. — Характеристики из школы у вас. Что ещё могу добавить?

— Живое. Бумаги я читал.

Живого про Андрея у меня было меньше, чем у него.

Веселов потушил папиросу в блюдце и поправил угол папки. Движение было небольшое, знакомое. Перед следующим вопросом он всегда наводил на столе порядок.

— Инструктора в аэроклубе как звали?

— Барсуков Иван Матвеевич.

Имя стояло в лётной книжке рядом с довоенными проверками. Я выучил его так же, как номер части и дату рождения: без лица, без голоса.

— Что он вам сказал после первого самостоятельного вылета?

Настя спросила про слова под ракитой. Веселов — про слова у учебного поля. Одна и та же пустота, только с разных сторон.

— Не помню.

Карандаш остановился над листом.

— Инструктора помните, первый самостоятельный — нет?

— Фамилия и имя в лётной книжке. Разговоров там не записывали.

— А свой первый самостоятельный вылет помните?

Я помнил первый самостоятельный Северина. После посадки старый инструктор обошёл машину, заглянул под брюхо и сказал, что земля пока не жаловалась. Чужой аэродром, другой век, другое имя. Андрей мог в тот день смеяться, мог блевать за ангаром, мог получить затрещину за посадку — тело не вернуло ничего.

— Нет, товарищ старший политрук.

— Удобно.

— Нет. Неудобно.

Он поднял глаза. Несколько секунд мы сидели молча.

— После двадцать второго многое выпало? — спросил Веселов.

— Да.

— В санчасть обращались?

— Нет.

— Почему?

— Летать мог. Жалоб на тело не было. С чем идти?

Про чужую жизнь в голове я не сказал. Для неё у санчасти всё равно не нашлось бы графы.

Он записал «не обращался». Подчеркнул один раз.