Архив потерянных детей, стр. 75
Как вдруг на крышу их гондолы плюхается одинокая капля, тяжелая и прохладная. Следом плюхаются еще несколько капель. Шестой мальчик, он сидит скрестив ноги, расчищает перед собой место и ударяет кулаком по крыше гондолы. Удар отзывается глухим эхом в пустующем чреве гондолы. Потом еще одна капля и сразу следом другая стукаются о металлическую крышу. Мальчик снова бьет по крыше кулаком, потом кулаком другой руки – бух, бух – и снова – бух, бух. Теперь капли стучат по жестяной крыше чаще, охотнее, ритмичнее. Старшая девочка, сидящая на корточках, взглядывает вверх на небо, потом вниз на кусочек крыши перед своими по-лягушачьи согнутыми ногами. Она тоже стукает кулаком по крыше, раз, потом еще раз. Остальные тут же подхватывают пример и колотят, бьют, лупят по крыше, кто кулаком, кто разжатой ладонью. Один мальчик стучит по крыше дном полупустой бутылки с водой. Другой скидывает ботинки и ими стучит по крыше. Сначала получается не очень, но он быстро прилаживается и добавляет свои стуки к общим, ведь они колошматят зверюгу со всей своей нерастраченной силой, со всеми накопившимися страхами, ненавистью, напором, энергией, надеждами. И как только он находит свой ритм и держится его, ему уже не сдержать глубинный, нутряной, почти животный звук, сначала рык, раскатывающийся, заражающий остальных детей, на пике переходящий в буйный хохот. Они хохочут и рычат, как вольнолюбивые звери. Они окунают пальцы в растекшуюся вдруг грязевыми потоками пыль и разрисовывают этой грязью себе щеки. Едущие на крышах других вагонов только дивятся, заслышав обрывки учиненного ими грохота и их победный гвалт. Поезд проталкивается через завесу воды, через измученную жаждой пустыню, разевающую свои мелкие хляби, сколько позволяет иссохшая твердь, жадно ловящую живительную влагу нежданного небесного душа.
Наконец дождь стихает, и дети, выдохшиеся, мокрые, облегчившие души, лежат лицами вверх на крыше гондолы, ловя открытыми ртами последние капли. Их провожатый дрыхнет так же, как дрых, промокший, пропустивший в своей сонной одури безумство их веселья. И тогда старший из шестерых детей садится на крыше и обращается к остальным:
Все воины, между прочим, должны были заслужить себе свое имя.
И дальше рассказывает им, что в старые времена детям давали имена, только когда они немного подрастали.
Каждый должен был сам заработать себе боевое имя, говорит он.
И объясняет, что имена не составляли секрета, однако не позволялось, чтобы всякий встречный-поперечный не из семьи за просто так трепал их, потому что имя требовало к себе уважения, потому что было как душа человека, но также определяло его судьбу. Потом мальчик встает и осторожными шажками обходит всех пятерых детей и каждому шепчет в ухо его боевое имя. Они чувствуют, как сотрясается под ними поезд, слышат, как его колеса нарезают ломтями тяжелый воздух пустыни. Мальчик шепчет в ухо каждому его имя, и каждый во тьме ночи улыбается ему, принимая, признавая данное ему имя. Они улыбаются, наверное, в первый раз за многие дни, принимая как дар прошептанное им на ухо слово. Над пустыней темная безлунная ночь. Все они потихоньку сдаются на милость сну, сживаясь со своими новыми именами. Поезд еле ползет строго параллельно длинной железной стене, проталкивая себя все глубже и глубже в пустыню.
Раскрывши навстречу ночи рты, они спят. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – всего их шестеро, семеро минус один. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.
Но огромный шар Земли без остановки вертится, неизменный в постоянстве верчения, двигая восток в сторону запада, а запад в сторону востока, пока не настигает в своем верчении движущийся по рельсам поезд, и тогда кто-то с крыши последнего вагона примечает первые признаки зари, кто-то, кого нарочно оставили бдеть в ночи, кому наказали глядеть на восток и караулить рассвет, и этот кто-то оповещает другого такого же караульщика на соседнем вагоне, и тот передает сигнал дальше, пока сигнал, перелетая между мужчинами и женщинами, от уст одних к ушам других, шепотками, бормотанием или выкриками, не достигает кондуктора на локомотиве, который сидит на шаткой скамеечке, ввинчивая в ухо мизинец, сцарапывая корки ушной серы в размышлениях о постелях, о женщинах и о мисках с супом, и он вздыхает, потом еще, вздыхает глубоко, наконец извлекает из ушных недр залежь серы и дергает за рукоятку экстренного торможения, и поршни внутри тормозных цилиндров по цепной реакции один за другим приходят в движение под действием сжатого воздуха, и состав громко всхлипывает, скрипит, скрежещет, визжит, пока не останавливается полностью.
За десять вагонов от головы поезда шестерых детей, одного за другим, торопливо спроваживает вниз по боковой лестнице их провожатый, потом велит выстроиться в ряд напротив железной стены. И то же делают на других гондолах и грузовых вагонах другие провожатые, приставленные к другим детям и взрослым. Вдоль стены передаются деревянные лестницы, канаты, самодельные подставки под ноги, молитвы и добрые пожелания. А по стене быстрыми, невидимыми тенями скользят тела людей, шустро взбирающихся вверх и исчезающих по ту сторону.
Пустыня-фантом. В буром тумане пустынного рассвета толпа течет через железную стену, нескончаемые вереницы. Кто бы мог подумать, что поезда привезут сюда стольких. Тела текут вверх по лестницам и переваливаются на ту сторону, спрыгивают на землю пустыни. Дальнейшее происходит очень быстро.
Дети слышат мужские голоса, выкрикивающие команды на другом языке. Слов они не понимают, но понимают пример других, кто тоже перелез через стену: те выстраиваются вдоль стены, прижавши лбы к ее железу, и дети делают то же.
Вдали пустоту вспарывает неодушевленный звук, отрывистый и злой. Мужчины и женщины, девочки и мальчики – все слышат его. Он перебегает из ушей в уши, заливая в кости ужас. И снова тот же звук, но теперь он множится, рассыпается продолжительным градом. Дети стоят застывши, изредка срываются вздохи. И все глядят себе под ноги; бедренные кости закоченели, зажатые в вертлужных впадинах их отяжелевших бедер.
Бежим, за мной, вдруг командует им их провожатый. Дети сразу узнают его голос, сразу срываются с места, бегут со всех ног. Многие другие вокруг них тоже бегут, кто куда, в разные стороны, рассыпаясь, не реагируя на выпаливаемые им в спины команды: «Стоять! Вернуться в строй!» Они бегут. Кое-кто из бегущих вскоре валятся как подкошенные, когда пули пронзают им печень, кишки, задние мышцы бедер. Их скудные пожитки переживут их мертвые тела, и позже кто-то найдет их в пустыне: томик Библии, зубную щетку, письмо, рисунок.
Их провожатый снова орет: «Бегите, бегите, не останавливайтесь!» И дает им обогнать себя и гонит шестерых детей перед собой гуртом, как пастушья собака, бежит за ними, выкрикивая: «Бегите, не останавливайтесь!» Один из мальчиков, мальчик номер пять, падает, не убитый и не раненый, а смертельно выбившийся из сил, мягкими губами касаясь отверделого песка. Их провожатый все кричит: «Давай, давай, вперед» – и оставляет пятого мальчика позади, но по-прежнему прикрывает собой тыл остальных бегущих, сбившихся в тесную кучу пятерых детей, двух девочек и троих мальчиков, и пробегает следом за ними еще несколько шагов, прежде чем маленькая пулька врезается ему пониже спины, легко прорывает тонкий слой кожи, затем толстенную мышечную ткань и, дорвавшись, дробит в мелкие дребезги его крестец.
Он успевает еще раз выкрикнуть команду: «Бегите! Бегите!», пока падает на землю, и дети продолжают бежать, изо всех сил, не чуя под собой ног, потом медленнее и еще медленнее и в конце концов переходят на шаг, когда позади стихают чужие шаги и свист пуль. Они идут и идут, эти пятеро. Они видят, что вдалеке собираются грозовые тучи, и идут в ту сторону. К чему-то сейчас им неведомому. Лишь бы подальше от тьмы, что клубится позади них. На север они идут, в самое сердце света.