Архив потерянных детей, стр. 74

У них у всех с собой только по одному рюкзачку. Тот, кто должен был сопровождать их через леса и равнины, а теперь и через пустыню, перед дорогой сказал их родителям:

Ничего лишнего с собой.

И потому они собрали в свои рюкзачки только самое необходимое. Пока они ехали на крышах поездов, рюкзаки по ночам служили им подушками. Днем они всегда привешивали рюкзаки к животам. Поскольку рюкзаки все время покачивало от тряски, их животы всю дорогу болели и возмущались от голода. Иногда на подъезде к полицейским или военным постам, которых как грибов расплодилось во множестве вдоль железнодорожных путей, им велели спрыгивать с подножки на землю, и они наживали царапины от придорожных кустарников и набивали синяки на придорожных камнях, но всегда крепко прижимали к животам свои рюкзаки. На земле их выстраивали в затылок посреди колючих зарослей и месива из булыжников и грязи, всегда параллельно рельсам, но на достаточном отдалении от них. И тогда они шли пешком, иногда молча, иногда кто-то один от натуги задыхался, а иногда все, пока они тащили на спинах свои рюкзаки. Старшие мальчики вешали их на плечо, таким же манером, как когда еще ходили в школу, а дети помоложе нагибали слабые тела вперед, чтобы уравновесить тяжесть рюкзаков с зубными щетками, свитерами, тюбиками зубной пасты, Библиями, пакетиками орехов, намазанными маслом кусками хлеба, карманными календариками, сменой белья и запасной обувью. Так они шли, пока их провожатый не командовал, что уже можно, и тогда они возвращались к путям и шли вдоль путей, по которым медленно полз поезд, и снова запрыгивали на подножку в нескольких милях от опасного места.

Но на сей раз их никто ни о чем не предупредил, и они мирно проспали остановку у военного поста, где на поезд забрались солдаты.

Теперь на крыше силуэт солдата, четкий на фоне бледного неба, зловеще нависает прямо над ними. Солдат протягивает руку и дважды стукает кулаком по голове съежившегося мальчика, прикусившего лямку своего рюкзака. Мальчик поднимает голову, открывает глаза и уставляет их на добротные ботинки солдата, передавая ему свой рюкзак. Солдат медленно раскрывает рюкзак и вытряхивает на крышу его содержимое, потом разглядывает каждый предмет и произносит его название, прежде чем швырнуть его за плечо на землю. Так он собирает рюкзаки у всех детей, один за одним, не встречая от этих шестерых никакого сопротивления. Ни от одного он не слышит ни вопля, ни вскрика, пока хватает их рюкзаки и лезет в каждый, шарит внутри рукой и, выхватив очередную вещь, подбрасывает высоко в воздух, обозначая каждую вещь ее названием со знаком вопроса в конце, пока вещь летит вниз и разбивается, а иногда шлепается плашмя на землю внизу: «Зубная щетка? Камешки? Свитер? Зубная паста? Библия? Бельишко? Разбитый телефон?»

Прежде чем солдат успевает перейти к следующей кучке рюкзаков, поезд дает гудок. Он оглядывает детей и кивает их провожатому. Эти двое обмениваются взглядами и несколькими словами вперемешку с какими-то цифрами, значения которых дети не улавливают, потом солдат вытаскивает из-под мундира большой сложенный вдвое конверт и вручает его их провожатому. Поезд снова гудит, и солдат, по примеру других служивых, рыскавших по крышам других вагонов зверюги, как по команде выполняет то же действие, что и те на крышах других вагонов: медленно спускается с боковой лестницы, спрыгивает на землю и, отряхивая пыль с ляжек и плеч, прогулочным шагом идет назад в сторону поста.

Поезд дает третий гудок, зверюга всем телом вздрагивает раз, другой, потом трогается с места, все ее болты, зубья автосцепок и прочие железки, пробудившись, снова оглашают окрестности лязгом и скрежетом. Некоторые из едущих на зверюге с краев крыш провожают взглядом свои разбросанные на песках за насыпью пожитки, пески уплывают вдаль, словно воды океана с обломками кораблекрушения. Другие предпочитают отводить глаза к тянущемуся на севере горизонту или пялятся в небо, ни о чем не думая. Поезд набирает ход и слегка приподнимается, как спешащий на всех парусах корабль. Из своей караульной будки лейтенант наблюдает, как поезд растворяется в смутной дымке, смутные мысли лениво ворочаются, распыляются, перескакивают на корабли, рассекающие замусоренные морские воды: ворохи тряпок, осколки, живописное барахло, красиво переливающееся под солнцем всеми цветами барахла.

Под небом пустыни они ждут. Поезд движется строго параллельно длинной железной стене, все время вперед, но при этом почему-то кругами, и они не ведают, что следующим утром поезд довезет их до их конечной остановки. Задуренные странной повторяемостью пути, пойманные в западню циклическим ритмом вагонных колес, застрявшие под зонтом застывших в синей неизменности небес, они и не подозревают, что завтра наконец свершится: они куда-то прибудут и при первых признаках зари слезут с поезда.

Им так долго рассказывали об этом. Месяцами, а то и годами они рисовали в воображении места, до которых доберутся, представляли людей, которых снова встретят: матерей, отцов, сестер и братьев. Так долго, что их мозги забились пылью, призраками и вопросами:

Перейдем ли мы пустыню целыми и невредимыми?

Найдем ли кого-нибудь на той стороне?

Что может случиться по пути?

И чем все это закончится?

Они и так сделали немало: они шли, они плыли, а еще они прятались и бежали. Они забирались на поезда и лежали бессонными ночами на крышах гондол, глядя в пустоту покинутого богами неба. Поезда, как зверье, прогрызали и проскребали им путь через джунгли, через города, через места, которым трудно найти названия. А потом нынешний, последний на их пути поезд привез их в эту пустыню, где от раскаленного света небесный свод изогнулся дугой, а время само согнуло спину. В пустыне время течет только в настоящем, не ведая ни прошедшего, ни будущего времен.

Они просыпаются.

Они наблюдают.

Они слушают.

Они ждут.

И сейчас они смотрят, как в небе над ними летит самолет. Они провожают его зачарованными взглядами, но знать не знают, что в самолете сидят такие же, как они, мальчики и девочки и смотрят с высоты полета на землю внизу, но ни те, ни другие друг друга не видят. В салоне самолета маленький мальчик глядит в овал иллюминатора и засовывает в рот большой палец. Далеко внизу по рельсам ползет поезд. В соседнем кресле сидит мальчик постарше, уже подросток, его усеянные прыщиками щеки совсем как безжизненные промышленные ландшафты, над которыми они скоро будут пролетать. Большой палец его соседа, маленького мальчика у иллюминатора, засунутый между языком и нёбом, немного умеряет голод в его горле и немного заполняет пустоту тоскливой боязни в его животе. И мало-помалу к нему возвращается стойкость духа, мысли замедляются и постепенно растворяются, мышцы мальчика обмякают, сдаваясь на милость покоя, ровное дыхание наслаивает тишь и спокойствие на его страхи. Его большой палец, замусоленный, накачанный, припухший, выскользнет изо рта, как только он уплывет в сон, вымаранный из этого кресла в этом самолете, вымаранный из этой долбаной страны, что проплывает под ним, выдворенный. В конце концов его веки смежаются, и к нему приходят сны о космических кораблях. Самолет пронесется над обширными земными пространствами, над многолюдными городами, над камнями и животными, над извилистыми реками и горными хребтами цвета пепла, оставляя за собой длинный рассыпчато-белый процарапанный в небе след.

Он начинается на закате, когда на небе над ними и прямо перед ними собираются грозовые тучи. Зверюга по-прежнему скрежещет через бесконечную пустыню, без конца сотрясаясь и раскачиваясь на рельсах, угрожая развалиться, сойти с рельсов, засосать их в свое железное нутро. Их провожатый упился и снова дрыхнет, прижимая к расхристанной груди пластиковую бутыль неизвестно чего, вырученного в обмен на пустой рюкзак кого-то из мальчиков. Он дрыхнет без задних ног, может, совсем без снов или, наоборот, одолеваемый снами, черт его не разберет, и когда младшая девочка щекочет ему ноздри птичьим перышком, которое подобрала несколько дней тому назад, он лишь всхрюкивает, ерзает и продолжает как ни в чем не бывало дышать. Она хихикает, в ее молочных зубах тут и там виднеются прорехи, и поднимает лицо к небу.