Архив потерянных детей, стр. 59
Но где ты, где ты, где ты?
А потом ты оглянулась на нас и уже шепотом сказала, что не видишь, где они, где они от нас прячутся? Па и ма посмотрели на тебя, не понимая, о чем ты, а потом на меня, ждали, чтобы я им перевел тебя. Я-то прекрасно понял твой вопрос и все им объяснил. Я всегда как бы стоял между ними и тобой, ну, или между нами с тобой и ими. Я сказал, по-моему, она думает, что кто-то засел по ту сторону горы и отвечает нам. Они оба закивали и заулыбались тебе, потом мне, а потом посмотрели друг на друга, пока все еще улыбались. Я объяснил тебе, Мемфис, что никого-то там нет, это просто наши собственные голоса. Врешь, сказала ты. Назвала меня вруном. Тогда я ответил, ничего я не вру, дурочка ты. И мама глазами наругалась на меня, а тебе сказала, это всего лишь эхо, детка. И папа тоже сказал, что это всего лишь эхо. Они-то не знали, а я знал, что такое объяснение тебе не подойдет, и потому сказал, помнишь, помнишь прыгающие шарики из той круглой машины в кафе, это где ты потом плакала? Да, сказала ты, я плакала, потому что тебе все время доставались разноцветные шарики, а мне нет, мне одни только пластмассовые жуковины. Не в том дело, Мемфис, а дело в самих шариках, ты помнишь, как мы потом играли ими во дворе кафе, бросали о стенку, а они отскакивали и мы их ловили? Тут ты уже меня слушала и сказала: да, помню я тот день. Наши голоса как те прыгучие шарики, сказал я, пускай сейчас ты не видишь, как они прыгают. Наши голоса отскакивают от горы, когда мы бросаем ими о гору, и это называется эхо. Врун, опять повторила ты. Ничего я не вру, он не врет, это правда, детка, это эхо, это и есть эхо, он не врет, я не вру, хором говорили мы тебе.
Иногда ты такая бываешь гордячка и такая упрямица, вот и сейчас никак не желала нам поверить. Ты встала, выпрямилась, серьезная-пресерьезная, на плоском камне, поправила свою розовую шляпу, одернула футболку, как будто собралась присягнуть знамени. Ты прочистила горло и приставила ко рту сложенные ковшиком ладони. Посмотрела на гору, как будто отдавала кому-то приказ, и набрала побольше воздуха. А затем, затем ты громко закричала «люди-и-и», закричала «ау, люди», закричала «мы здесь, здесь, здесь, Иисусе, бляха-муха, Христе, Христе».
Под вечер уже дома я помогал папе готовить обед. Мы во дворе готовили мясо на гриле. Папа кинул в гриль немного угля и поджег его, а я пошел на кухню достать из холодильника бизонье мясо, самое мое любимое. Еще помогал па тем, что держал поднос с мясом. Он один за одним накалывал куски на вилку и аккуратно выкладывал на решетку. Я стоял и все еще вспоминал эха, и все вокруг меня напоминало мне об эхах, которые мы слышали утром в горах, и папины движения туда-сюда, от подноса к решетке и обратно, и как огонь тихо потрескивал внутри гриля, и как над нами хлопали крыльями какие-то большие птицы, и даже твой голос из кухни, на кухне ты помогала ма заворачивать в фольгу овощи, заворачивать картошки, луковицы, чесночины и еще грибы, которые я ненавижу.
Я спросил у папы, похожи ли эха, которые мы слышали днем в горах, на эха в Каньоне Эха, о котором он нам рассказывал. Он сказал: да, но нет. В горах Чирикауа, в Каньоне Эха, сказал он, эхо еще громче и еще прекраснее. Там самое прекрасное эхо, такого нигде больше не услышишь, сказал он, а некоторые эха отдаются в скалах так подолгу, что если хорошенько прислушаться, то сумеешь расслышать даже голоса чирикауа, хотя они давно покинули те места. И Воинов-орлов? – спросил я. Да, и Воинов-орлов тоже.
Я немного поудивлялся, как такое возможно, а потом попросил ма и па объяснить мне поточнее, ну, типа, более профессионально, что такое эхо, мы тогда все вместе накрывали на стол, длинный деревянный стол во дворе, и мы туда носили из дома вилки, ножи, стаканы, воду, вино, соль, хлеб. Основы-то я понимал. Они сказали, что эхо – это запаздывание звуковых волн. Что это звуковая волна, которая возвращается после того, как произведешь звук и он отразится от поверхности. После их объяснения у меня все равно оставались еще вопросы, и я задавал их, спрашивал их еще и еще и, как мне кажется, слегка достал их, и тогда па сказал:
Кушать подано!
Мы расселись за деревянным столом, и папа решил произнести тост и по такому случаю разрешил нам с тобой попробовать вина, он капнул в наши стаканы совсем по чуть-чуть вина и налил много-много воды, чтобы смягчить вкус, как он объяснил. Он сказал, что в этой стране малышам обычно не позволяют пробовать вино, сказал, их вкусовые рецепторы совершенно угроблены пуританизмом, куриными палочками, кетчупом и арахисовым маслом. Но сейчас мы, малыши, на землях чирикауа-апачей, и потому нам позволено хоть чуть-чуть опробовать вкус жизни. Он поднял свой стакан и сказал, что Аризона, Нью-Мексико, Сонора, Чиуауа – это все прекрасные имена, но за этими именами стоят также прошлые несправедливости, геноцид, исход, войны и кровь. Он сказал, что хочет, чтобы мы запомнили этот край как край жизнестойкости и прощения и еще как край, где земля и небо неразделимы.
Он не сказал нам, как по-настоящему называется этот край, но я думаю, что Страна апачей. Потом он отпил глоток из своего стакана, и тогда мы тоже отпили по глотку из своих стаканов. Свой ты весь выплюнула на землю и сказала, что ненавидишь ее, эту виноводу. А я сказал, мне понравилось, хотя реально не так чтобы очень.
Мы быстро покончили с едой, потому что сильно проголодались, а мне так не хотелось, чтобы этот вечер кончался, вообще не кончался, пускай я знал, что он все равно закончится, как закончатся все наши вечера вместе, как только закончится эта поездка. Изменить это я никак не мог, но мог попробовать продлить хотя бы этот вечер, ну, как Джеронимо, он же имел власть над временем, чтобы растянуть его в ночь сражения.
Я решил позадавать им вопросы, хорошие такие вопросы, и тогда они забудут о времени. Тогда у меня получится растянуть время на подольше.
Сначала я спросил вас троих, о чем вы мечтаете вот прямо сейчас. Ты сказала: о фрутилуписе! Па сказал: мечтаю о ясности. Ма сказала: мечтаю, чтобы Мануэла нашла своих двух дочек.
Дальше я спросил у па с ма: какими вы были в нашем возрасте, что вы из того возраста помните? Папа рассказал грустную историю о том, что, когда был в нашем возрасте, его собаку переехал трамвай, и тогда его бабушка сунула собаку в черный пластиковый мешок и выкинула на помойку. Потом рассказал, что, когда был в моем возрасте, дела у него складывались уже лучше и он был директором детской газеты в том здании, где они жили. Он был главный ответственный за их походы по пятницам в магазин канцтоваров, где имелась машина под названием ксерокс, которая делала копии всего, что они в своей газете написали и нарисовали, и притом без всякого компьютера и вообще чего-нибудь. Однажды, сказал он, они ничего в свою газету не написали и ничего не нарисовали и потому просто клали на стекло ксерокса свои руки, потом прижимались лицами, потом ставили ноги, и машинка все это копировала, а когда на них никто не смотрел, один мальчик спустил штаны и уселся на стекло, и ксерокс скопировал его задницу. Мы с тобой так хохотали, я даже поперхнулся, потому что прямо перед этим глотнул виноводы и вся она пошла у меня через ноздри и больно жглась.
Потом наступила мамина очередь, и она вспомнила, что, когда ей было пять лет, как сейчас тебе, она сидела в гостиной со своей мамой и ее подругой, и там еще стоял большой аквариум, и в нем плавало много рыб, а она за ними наблюдала. В какой-то момент она обернулась и увидела, что ее мамы в гостиной нет, а сидит только ее подруга, и она спросила ее, где моя мама? А та ответила, твоя мама здесь, посмотри-ка, она превратилась в рыбку. И сначала мама пришла в восторг и давай гадать, какая из рыбок была ее мама, но потом она испугалась и стала думать, вернется ли моя мама, перестанет ли она когда-нибудь быть рыбкой? Потом прошло уже столько времени, что она начала плакать и просила маму вернуться назад к ней, и, думаю, она, пока рассказывала нам эту историю, сама так разжалобилась, что чуть не плакала, чего я совсем не хотел и поскорее спросил ее, что она делала в моем возрасте и какая игра была у нее самая любимая, когда ей было десять лет.