Архив потерянных детей, стр. 58

Между тем зверюга, фырча дымами, пронизывала одно за другим черные жерла туннелей, еще в давние времена прорубленные через развороченные динамитом пласты породы, залегавшей в черном сердца горного массива. В туннелях дети играли в игру: задерживали дыхание, пока поезд прорывался сквозь темноту, и позволяли себе вздохнуть, только когда их гондола выныривала из-под свода очередного туннеля на божий свет и долина снова распахивалась перед их взорами бездонным ослепительным цветком.

Мы тоже в это играем! – сказал я ма. Она кивнула и выключила диктофон.

Мы обычно играли в эту игру в машине, когда ехали по горным дорогам и на них попадались туннели. Пока машина ехала через туннель, мы все задерживали дыхание, вздохнуть разрешалось, только когда мы выезжали из другого конца туннеля. Чаще всего выигрывал я. А ты, Мемфис, ты всегда, каждый раз мухлевала, даже если туннель попадался короткий и мухлевать-то даже смысла не имело.

А мы можем еще немного почитать? – спросил я у ма. Она сказала: нет, на сегодня хватит. Завтра мы встанем очень рано и спустимся вниз вдоль высохшего ручья, а может, и еще дальше, в долину, так что сейчас лучше нам пойти спать. Она дала мне ключи от машины и попросила положить книжку обратно в ее коробку, коробку номер V, что я и сделал. А потом мы с ней пошли в домик. Она оставила ключи на холодильнике, где всегда их оставляет, и налила мне стакан молока. Потом мы пошли в ванную и вместе чистили зубы и в зеркале строили друг дружке смешные рожицы, а потом разошлись по своим комнатам и пожелали друг дружке спокойной ночи, спокойной ночи. Ты разлеглась на всю кровать, заняла все место, и я сдвинул тебя как можно подальше на твою сторону. Но как только я лег и погасил свет, ты снова придвинулась почти туда же, где лежала, и закинула руку мне на спину.

Эхо я слыхал и раньше, но чтобы такое, как мы услышали на следующей день, когда углубились в Бурро-Маунтинс, – никогда в жизни. Вблизи от того места, где мы жили, еще там, в городе, была улица с крутым наклоном, она спускалась к большой бурой реке, и над улицей был туннель, потому что поверх той улицы и поверх того туннеля проходила поперек еще одна улица. Как все расположено в городе, объяснять очень трудно, потому что все там располагается поверх всего и не поймешь, что на чем. По выходным, когда погода бывала хорошая, мы обычно катались на велосипедах; от нашей квартиры в доме на Эджком-авеню мы ехали вниз с холма, пока не доезжали до той крутой улицы и проезжали через туннель под другой улицей, которая вела к велосипедной дорожке, которая шла вдоль реки, и все мы четверо ехали каждый на своем велосипеде за исключением тебя, Мемфис. Ты сидела позади па на его велосипеде в детском кресле. И все время, как только мы доезжали до туннеля, я задерживал дыхание, потому что, как я знал, это на удачу и потому еще, что в туннеле воняло мокрой собачьей шерстью, старым размякшим картоном и мочой. Потому-то я в туннеле молчал и затаивал дыхание. Но всегда, прямо каждый раз, стоило нам въехать в туннель, па громко выкрикивал слово «эхо!», а следом ма, мне так кажется, чтобы посмеяться над ним, тоже выкрикивала «эхо», а следом ты копировала их и тоже кричала «эхо», и мне очень нравились эти три коротких эха и как они отскакивали от стенок туннеля, пока мы его проезжали, а когда доезжали до другого конца, я наконец разрешал себе вздохнуть и тоже выкрикивал «эхо», правда, никакого эха уже не слышалось, потому что было слишком поздно.

А эхо, которое отражалось от скал тем утром, когда мы зашли далеко в горы, было самое настоящее эхо, совсем непохожее на эха, которые мы слышали в том старом туннеле в городе. Тем утром па с ма разбудили нас ни свет ни заря и дали нам кукурузную кашу, я ее ненавижу, и печеные яблоки, их я люблю, а потом мы все взяли длинные туристические палки из корзины за домом и пошли по тропинке к ручью, потом медленно перевалили через гору, потом еще одну и, когда спускались со второй горы, увидели длинные плоские камни и немного на них полежали, потом посидели, а солнце поднималось все выше и сильнее палило нам на шляпы. Я достал из рюкзака фотоаппарат и попросил па встать, и он встал, и я сфоткал его, как он стоял в шляпе и курил, как он всегда курит, когда встревожен, лоб собрался складками, глаза смотрят куда-то вбок и как будто видят что-то уродливое, и как же мне хотелось знать, но я так и не узнал, о чем он думает или о чем всегда так тревожится. Потом я подарил ему этот снимок на память, так что не сохранил его для тебя, чтобы ты потом могла его рассматривать, за что я прошу у тебя прощения.

Потом мы снова уселись на камнях и поели сэндвичи с огурцами на намазанном маслом хлебе, ма их приготовила еще дома и теперь достала из своего маленького мешка, и она сказала, что разрешает нам снять наши тяжелые сапоги и посидеть босиком, пока мы едим. На какой-то момент я чувствовал счастье, что мы снова вот так, все вместе. А потом, пока мы ели, я заметил, что па и ма не разговаривают друг с другом, ничего друг другу не говорят, опять совсем не разговаривают, до того даже, что не просят, передай мне воды или дай мне еще один сэндвич. Когда наш Папа Кочис бывал не в духе, мы с тобой всегда ему говорили, закури сигарету, и он обычно так и делал. Потом от него плохо пахло, но мне нравился звук, когда он выпускал дым и как при этом жмурился. Ма говорила, он так хмурит брови, будто пытается выдавить мысли из глаз, и что так часто это делает, что в один прекрасный день мыслей у него вообще ни одной не останется.

А теперь они даже не смотрели друг на друга, вообще ничего такого за все время, пока мы ели, и я стал соображать, как это исправить, и решил, что надо пошутить или громко заговорить, потому что я хоть и люблю какие-то виды молчания, но такое, как у них, молчание ненавижу. Но я, как ни старался, не смог придумать никакой шутки, или смешных слов, или вообще чего-нибудь, что можно сказать громко, хотя бы просто так. Тогда я снял с себя шляпу и надел себе на коленку. И ломал голову, что бы такого сказать, как сказать и когда. Потом, пока я глядел на свою шляпу у себя на коленке, мне в голову пришло кое-что стоящее. Я посмотрел вокруг, убедился, что никто на меня не смотрит, схватил шляпу и ка-а-к подкину ее высоко, и она летела в воздухе, сначала вверх, потом вниз, она падала, потом катилась со склона, подпрыгивала на камнях, пока не застряла в кустах. Тогда я глубоко-глубоко вдохнул, скорчил расстроенное лицо и, притворившись, что сильно огорчился, заорал изо всех сил в воздух, как будто звал ее: «Шляпа!»

Тогда-то оно и случилось. Я выкрикнул «шляпа», и вы все обернулись ко мне, потом на гору за нами, потому что мы все вдруг услышали, как с горы к нам доносится «шляпа, ляпа, ляпа, ляпа», и мой голос отскакивал от скал вокруг нас, и все скалы повторяли «ляпа, ляпа».

Получилось как бы волшебство, добрые чары, потому что молчание между нами вдруг наполнилось улыбками, и я почувствовал, как в животе разрастается такое же чувство, которое, я знаю, бывало у нас у всех, когда мы мчались на велосипедах вниз по той крутой улице в сторону туннеля, который вел к реке, и теперь уже папа вдруг выкрикнул «эхо», а за ним и ма прокричала «эхо», и ты тоже прокричала «эхо», и вокруг нас множились и множились звуки эха, и горы кричали нам «эхо, эхо, эхо», и тогда я тоже заорал «эхо» и в первый раз услышал, как ко мне возвращается, прискакивает мое собственное эхо, такое громкое и четкое.

Папа отложил сэндвич и заорал: «Джеронимо!» И эхо откликнулось «онимо, онимо, онимо».

Мама прокричала: «Услышь меня!» И от горы к ней понеслось «меня, меня».

Тогда я крикнул: «Я Быстрое Перо!», и ко мне прилетело «перо, еро, еро».

А ты такая посмотрела вокруг, вроде как не понимаешь, в чем дело, и тихо так спросила:

Но где они?

Тогда мы давай один за другим вставать, все босиком на длинном плоском камне, и пробовали выкрикивать разные слова, вроде «Элвис» и еще слова вроде «Мемфис», «шоссе», «луна», «сапоги», «привет», «папа», «прочь», «мне десять лет», «мне пять», «ненавижу кашу», «гора», «река, чтоб тебя, тебя», «и тебя туда же, туда же, «попа, опа», «пукать», «самолеты», «бинокль», «чужак», «гудбай», «я тебя люблю», «и я тоже, тоже». А потом я заорал «а-у-у-у-у-у-у», а следом мы все дружно завыли, как стая волков, а потом па попробовал хлопать себя ладонью по губам и одновременно орать «о-о-о-о-о-о-о», и мы все принялись подражать ему, как будто были семья доисторических людей, а потом ма стала хлопать в ладоши, и ее хлопки принеслись к нам в виде «хлоп, хлоп, хлоп» или, точнее, «лоп, лоп, лоп». А когда мы уже не могли придумать, что еще прокричать, и у нас сбилось дыхание, мы снова сели на камень, трое из нас, потому что ты прокричала еще что-то, последнее, что придумала.