Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 9

— Нет, Катерина Павловна, думаю, другое у неё на уме. — Марфа поджала губы. — Софью хочет Варвара Петровна получше пристроить. А женихи на вас чаще посматривают.

Тоже вариант. Может, в этом и есть причина. Очень интересно, как я всё-таки выгляжу. Но это потом. Сейчас мне надо попасть в кабинет, пока родственники отсутствуют.

— Что ж, идёмте, Катерина Павловна. Арифметике вас учили. Может, и углядите чего.

Она двинулась к двери, и я пошла следом. В коридоре чуть замедлила шаг, оглядывая незнакомую и одновременно привычную обстановку. Этакое раздвоение личности.

Марфа прошла через лестничную площадку и остановилась у первой двери с той стороны.

— Вот комната Софьи Дмитриевны. Вы хотели в зеркало глянуть — вот и случай. У неё трюмо хорошее.

Я кивнула и толкнула дверь.

Комната Софьи оказалась светлее моей. Окно выходило на другую сторону, утреннее солнце лежало широкой полосой на крашеных половицах. Трюмо стояло у стены — большое, в тёмной деревянной раме.

Я остановилась перед ним.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка.

До сих пор я видела себя лишь краем глаза, отражение в тёмном оконном стекле, отражение в серебряном подносе, на котором приносили еду. Но одно дело — смутный силуэт, и совсем другое — вот так, при дневном свете, в полный рост.

Бледная. Очень бледная, почти прозрачная кожа, тени под глазами после болезни. Тёмные волосы с медным отливом, заплетённые Марфой в косу и уложенные на затылке. Тонкая шея над тёмным воротом платья.

А глаза мне достались удивительные: зелёные. Не серые, как у меня были, а настоящие зелёные. Катины глаза смотрели на меня с лёгким удивлением, словно тоже не вполне понимали, что происходит. Бр-р-р… Что-то мне стало не по себе, стоило подумать, что Катин дух где-то тут же витает.

Я чуть наклонила голову. Незнакомка повторила движение.

Красивая. Очень — красивая. Это я потом привыкну к моей новой внешности и буду воспринимать её как данность, а сейчас я просто любовалась. Молодая, изящная, с правильными чертами лица, с грудью вполне приличных размеров при такой-то худобе.

Сердце сжалось.

Вот бы мне такую внешность и возраст — и обратно домой из туристической поездки. В свою однушку с навесным потолком, к своему компу, в свою работу с её вечными дедлайнами.

Я бы не отказалась.

Марфа деликатно кашлянула за спиной.

— Нагляделись, Катерина Павловна?

— Нагляделась, — сказала я и отвернулась.

Кабинет дяди находился на первом этаже, в конце коридора. У двери я притормозила.

Не знаю, чего именно я испугалась. Может, того, что дядя вернётся раньше времени и застанет меня бумагами в руках. Может, тётка вернётся ни с того ни с сего. Объяснить можно: имею право знать о своём наследстве, это законно, это разумно, но объяснять не хотелось, не факт, что выйдет гладко.

Я сделала вдох.

В конце концов, не воровать пришла. Бумаги по праву мои. И чем дольше я стою у этой двери, тем больше шансов, что кто-нибудь действительно вернётся.

Я повернула ручку и вошла.

Кабинет представлял собой небольшую комнату с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два кресла, шкаф с бумагами. Из картин — только портрет государя императора на стене. На столе — чернильный прибор и стопка бланков, придавленных чугунным медведем. На медведя я посмотрела, как на родного. Очень похоже на каслинское литьё, как у нас на Урале. Интересно, в этом мире Урал есть?

Марфа встала у двери, бесшумно прикрыв её за собой.

Я направилась к шкафу.

Дядя оказался человеком аккуратным. Папки стояли ровно, на корешке каждой — полоска бумаги с подписью. Хозяйственные счета. Переписка с губернским правлением. Дворянское собрание — таких папок было семь, за разные годы. На самой тонкой, как я понимаю, стоял нынешний год. Как я и предполагала, я попала в середину XIX века. Правда, в своём мире никакого Светлоярска я не помнила, но я ведь не всё и знала. История не была моей сильной стороной.

Бегло оглядев верхние полки, я присела на корточки и на самой нижней увидела толстую папку с надписью «Свѣтопись» на корешке.

Рядом стояла видимо та самая большая книга, о которой рассказывала Марфа. Я достала её и поняла, что именно это мне и нужно. На обложке крупными печатными буквами значилось «Конторская книга», ниже твёрдой рукой каллиграфическим почерком написано крупными буквами «Свѣтопись Вересаевъ». Были ещё тонкие папки, подписанные «Павел Письма» и «Павел Документы».

Будь моя воля, я бы всё утащила к себе в комнату и там не спеша изучила. Возможно, так и сделаю, но после серьёзного разговора с дядей, особенно если будет о чём поговорить.

А аргументы для дяди я собиралась поискать прямо сейчас.

Первым делом я открыла конторскую книгу. Пролистала. Везде один и тот же почерк, несомненно, отцовский. Столбики цифр, даты, пометки на полях. Много. Павел Александрович вёл записи тщательно. В конце позапрошлого года года был подведён итог.

Доход — тысяча сто пятьдесят рублей. Аренда — триста пятьдесят в год. Жалование Карлу Генриховичу Мюллеру — триста в год. Расходные материалы — сто восемьдесят рублей в год.

В уме я считала неплохо. Чистая прибыль за позапрошлый год получалась триста двадцать рублей. Прибыль — ёшкин кот — а не долги! И если сейчас фотоателье не пустует, то куда в таком случае уходят деньги? На меня? А раньше не уходили при отце?

Я перевернула страницу. В прошлом году записи обрывались в конце марта, и там уже была уплачена аренда, девяносто — зарплата фотографа за три месяца — стало быть её немного подняли — и около пятидесяти ушло на химикаты, ещё и тридцать рублей оставалось. Почерк изменился, стал крупнее и менее аккуратный. Скорее всего, после смерти отца книгу заполнял Мюллер. Он приходил сюда, или Варвара Петровна к нему ездила, неизвестно. До конца года было заработано ещё шестьсот восемьдесят, минус зарплата фотографа, минус реактивы… Я прикинула в уме. Должно было остаться около двухсот пятидесяти, то есть прибыль упала. А значит, она всё-таки была. За текущий год ни одной записи не было. А работа, по словам Марфы, велась и весьма активно. Я поставила конторскую книгу на место и развязала тесёмки на папке «Свѣтопись».

Сверху лежал договор аренды — плотный лист, испещрённый мелкими ровными буковками. Надо же, ни одной помарки. А ведь чернилами писали.

Я пробежалась глазами. Немного мешали всякие там «–яти», но смысл был понятен. Шубин Фёдор Степанович сдавал помещение на первом этаже своего доходного дома по цене триста пятьдесят рублей в год. Следующий платёж — первого марта.

Под договором — расписка. Тут уже каллиграфией и не пахло.

«Я, Фёдор Степанович Шубин, получил от Павла Александровича Вересаева триста пятьдесят рублей за наём помещения с 1марта 18… г. до 1 марта 18… г.»

Ниже стояли две подписи: одна корявая, как и почерк расписки, вторая аккуратная. Это что же получается? Отец платил вперёд за год?

— Марфа Григорьевна, — позвала я. — А какое у нас сегодня число?

— Девятое февраля. — Няня оскорблённо поджала губы. — Только что ж вы меня как чужую по имени называете? Я ж вас с малолетства…

Ну вот как ей сказать, что сладкое «нянюшка» уже оскомину набило?

— Мы сейчас с тобой серьёзным делом занимаемся — аудитом.

Марфа Григорьевна приоткрыла рот от удивления.

— Слова мудрёные вы говорите, барышня, никак в толк не возьму.

— Серьёзным делом, говорю, занимаемся, потому и по отчеству. Так вот. Нет у «Светописи» долгов по аренде перед Шубиным. Пока нет. Первого марта платёж за следующий год надо внести. А значит, эти триста пятьдесят рублей надо заработать. И времени у нас… — Я задумалась, считая. — … девятнадцать дней, если отбросить сегодняшний.

Триста пятьдесят. Взять их неоткуда.

Разве что посмотреть, что сейчас реально происходит с выручкой. А для этого мне нужно попасть в ателье и поговорить с Мюллером напрямую.

Я вернула на место все документы.