Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 52

Пока Тимофей убирал опустевшие тарелки, дядя и Корсаков переключились на чисто мужские темы.

— С нетерпением жду гонки на тройках! — Дмитрий Александрович потёр ладони, обращаясь к Корсакову. — Какой азарт кипел в прошлом году! Помните?

— Как же не помнить! — На сдержанном лице Корсакова впервые появились живые эмоции. — Дистанция по зимнему треку была непростая, да и метель накануне усложнила задачу. Но дух соперничества это только подогрело.

— Да, интрига держалась до последней секунды! — подхватил Дмитрий Александрович. — Но должен признаться, ваши орловские рысаки тогда превзошли все ожидания. Какая стать, какая мощь! Заслуженная победа, Алексей Дмитриевич.

— Да, орловцы не подвели, — признал Корсаков и отвлёкся на появившегося рядом с ним Тимофея.

На огромном блюде лежала запечённая рыбина, разрезанная на порции. Корсаков кивнул, и Тимофей щипцами — подозреваю, что серебряными, — положил изрядный кусок из середины на чистую тарелку, затем перешёл к дяде. Тот указал на кусок поменьше и, пока Тимофей накладывал ему, вернулся к обсуждению прошлогодних скачек:

— А уж как потом оправдывался Михаил Андреевич. Ему только-только доставили лошадей заграничных кровей. Всё твердил, будто возница виноват: слишком поздно пустил пристяжных вскачь.

— Судак, барышня? — негромко произнёс Тимофей, дойдя до меня.

— Мне хвостик, — попросила я.

— Стрельникову всегда что-то мешает, — ответил дяде Корсаков.

Я кашлянула, чтобы скрыть смешок, вспомнив про «плохого танцора».

— На деле же его нежным европейским кобылкам наш февральский наст оказался непривычен, и коренной у него слишком молод. Орловцы — наши, им выносливости не занимать.

— В этом году ту же тройку выставите? — полюбопытствовал дядя.

— Это пока сюрприз, — усмехнулся Корсаков.

Мужчины продолжили обсуждать лошадей, а я занялась судаком. С вилкой и ножом я определилась, подглядев за Соней, и порадовалась, что выбрала хвостик, — не пришлось мучиться с костями.

Какая глупость так рассаживать людей. Пока дядя с Корсаковым обсуждали рысь и галоп, коренного и пристяжных, Варвара Петровна и Соня откровенно скучали, не смея мешать беседе.

О дамах первым вспомнил Корсаков и, что неожиданно, затронул интересующую меня тему.

— В нашем театре сейчас дают «Севильского цирюльника» Россини, труппа приезжая. Помнится, Павел Александрович ни одной премьеры не пропускал. — При этих словах предводитель посмотрел на меня.

Я едва не подавилась судаком, но справилась.

— Да, я видела афишу. Но «Севильский цирюльник» сегодня последний день, — с сожалением сказала я. — Завтра премьера «Женитьба Фигаро» Моцарта.

— У меня в театре своя ложа. Не желаете всей семьёй послушать оперу?

— Да, — вырвалось у меня, хотя вопрос, по всей видимости, был адресован старшему поколению.

Сообразив, что это может выглядеть как интерес к самому Корсакову, я постаралась исправить ситуацию:

— Я как раз сегодня хотела спросить у вас, дядюшка, нельзя ли нам с Соней в сопровождении Марфы Григорьевны сходить в театр.

— Не думаю, что это хорошая мысль. — Варвара Петровна поджала губы. — Марфе твоей место на галёрке, а вам с Соней появиться в партере без сопровождения — это стать темой для пересудов.

— Это же театр, — раздражённо сказала я. — Не понимаю, как в посещении театра можно увидеть что-то для пересудов.

— Простите, Алексей Дмитриевич. — Варвара Петровна обратилась к Корсакову извиняющимся тоном, бросив перед этим недовольный взгляд на меня. — Мы с удовольствием примем ваше приглашение. Сонюшка за годы пансиона ни разу не была в театре.

Ого! А как же «театр — это баловство»? Непременно спрошу у Сони, сколько раз она до пансиона побывала в театре. Но Соня опередила все мои будущие вопросы.

— Не была, — простодушно подтвердила она. — Я в театре была всего один раз, когда меня позвали Катя и её папенька. Это было так здорово!

Уголки губ Корсакова дрогнули в улыбке. Ну что ж, похоже, планы тётушки начинают осуществляться. И театр уже не баловство, а способ показать Светлоярску, что завидный холостяк вот-вот сменит образ жизни. А ведь в первый момент, когда предводитель упомянул Павла Александровича, у меня что-то внутри всколыхнулось. Показалось… да какая разница, что там мне показалось?

— В таком случае… — Корсаков наклонил голову. — … я буду иметь честь сегодня в половине седьмого за вами заехать. В моей карете хватит места для пятерых. Иначе какой смысл слушать вторую часть пьесы великого Бомарше, пропустив первую?

Его взгляд снова остановился на мне.

Вне всякой логики в груди что-то сладко сжалось. Это ведь я хотела в театр. Получается, он побеспокоился о том, чтобы я успела послушать и первую оперу?

Варвара Петровна тоже была довольна. Она прямо-таки сияла и рассыпалась в любезностях.

За это время Тимофей успел сменить посуду и нарисовался рядом с Корсаковым с блюдом, на котором в окружении мочёных яблок розовели тонко нарезанные ломтики телятины.

Что? Ещё и мясо? Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Кажется, теперь это станет моим любимым упражнением. Это ж надо столько жра… есть.

Никого, кроме меня, эта новая перемена блюд не удивила. Когда Тимофей предложил телятину мне, я просто мотнула головой. От вина, которое полагалось к мясу, я тоже отказалась.

После телятины дядя дал-таки команду к завершению трапезы.

— Варвара Петровна, распорядитесь подать нам чай и кофий в мой кабинет. — Он повернулся к Корсакову. — Если вы не возражаете, Алексей Дмитриевич, продолжим там. Я ведь правильно понял, у нас сегодня ещё важный разговор предстоит? А времени до театра остаётся мало.

— Не возражаю. Разговор касается документов «Светописи», а значит, Екатерина Павловна тоже должна присутствовать.

У дяди дёрнулась бровь, а у Варвары Петровны отвисла челюсть.

Похоже, знала о цели визита только я.

Я поднялась к себе в комнату за договором. Понадобилось время достать из-под слоёв одежды ключ, аккуратно, чтобы не повредить причёску, снять через голову шнурок, открыть нижний ящик комода, пролистать документы в поисках договора, ну и осуществить все действия в обратном порядке.

Когда я снова вышла на лестничную площадку, услышала голос Варвары Петровны, доносившийся из приоткрытой двери Сониной комнаты.

— Платье наденешь голубое, что к Пасхе шили. Да, непременно голубое с овальным вырезом и кружевом по краю. Оно и по-девичьи скромное, и красоту плеч покажет. А ты, Поля, подбери барышне волосы так, чтобы шею открыть.

— Но, маменька, я ведь не на бал…

— Не спорь, я лучше знаю, на что мужчины реагируют и как показать все достоинства, не умалив чести.

Ну да, купеческая жилка у тётушки неистребима — товар лицом показать. Не случайно же у неё получилось за дворянина замуж выйти.

Только впечатлит ли предводителя?

А почему бы и нет? Соня похожа на свежий цветок и соответствует всем канонам нынешнего времени. А Корсаков… не вечно же ему в холостяках ходить. Театр может быть просто поводом, и мои бумаги тоже повод. К Кате Вересаевой он почти год никакого интереса не проявлял. А тут и обед, и театр, пусть и не без моей подсказки. Хотя нет, о театре он сам завёл разговор. Так или иначе, обед в любом случае закончился бы приглашением в ложу. И я тут явно лишняя.

Стало неприятно, не за себя — за Катю. Отказаться из гордости? И снова я вспомнила нянечку из приюта, которая любила сыпать поговорками. «Назло кондуктору — куплю билет и не поеду». Я хотела в театр, я расстроилась, что «Севильский цирюльник» сегодня последний день и тут уж никак не исхитриться, чтобы на него попасть. А теперь останусь дома? Ну уж нет. Просто буду держаться в стороне, рядом с дядей и тётей, и пусть Корсаков сколько угодно с Соней флиртует.

— Я тебе сейчас камею бабушкину принесу — ту, что на синей бархотке. Хорошо подчеркнёт открытую шею.

Я торопливо шагнула к лестнице. Не хотелось быть пойманной за подслушиванием.