Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 38
А вот сейчас у меня сердце предательски сжалось.
— Может, и я ему не понравлюсь? — с надеждой спросила Соня.
— А если понравишься? Ты ведь не сможешь родителей ослушаться?
— Не смогу. — Соня всхлипнула.
Я стиснула зубы.
O tempora, o mores!**
Пока не погружаешься сама в этот девятнадцатый век, так он сказкой кажется. Дамы в красивых платьях, галантные кавалеры. А как в реалии окунёшься… Даже Толстого если взять, его Наташу против воли никто бы не стал замуж отдавать.
— Не расстраивайся. Давай надеяться на лучшее. Вдруг этот Николай тоже будет на балу.
Соня судорожно вздохнула.
«Давай надеяться»… я так и сказала? Соня — понятное дело. А я-то на что надеюсь? На то, что она встретит этого самоуверенного Николая? А если там будут одни проблемы? Как он ей написал?
«Смею предположить, что я не единственный, кто запомнил этот вечер».
Ох, похоже, Сонины сердечные дела меня совсем не поэтому волнуют.
Мне захотелось остаться одной, чтобы всё обдумать.
К счастью, пришла Марфа в сопровождении Глаши, и Соня, вытерев покрасневшие глаза, обняла меня ещё раз и ушла к себе.
После завершения ежевечерних процедур я попросила Марфу оставить часть свечей зажжёнными.
— Я немного почитаю, — объяснила я.
Оставшись в одиночестве, я достала Катин дневник. Раз уж теперь я её наследница, нужно представлять, что именно унаследовала.
Дневник я открыла наугад.
«… после того, что было вчера, равнодушие и холодный взгляд Алексея Дмитриевича отозвались болью в моём сердце. Он прошёл мимо, вежливо поздоровавшись скорее с моим папенькой, чем со мной. Неужели я всё себе надумала?»
Ну ничего себе!
Эх, Катя, Катя… Получается, ты была неравнодушна к этому синеглазому предводителю.
Я заложила страницу пальцем и уставилась в стену невидящим взглядом.
Что, если и моя реакция на него — это следствие твоей влюблённости?
Только я — не ты. Я не юная девица, только что покинувшая пансион. Я взрослая женщина, пережившая развод. И уж как-нибудь справлюсь с гормонами.
Но сначала надо разобраться, был ли хоть какой-то намёк на то, что Корсаков играл с сердцем бедной девочки.
Открыв дневник на той же фразе, я перелистнула одну страницу ближе к началу в надежде увидеть дату. Однако весь предыдущий разворот был исписан красивым Катиным почерком. Я просмотрела его по диагонали. Это было очень подробное описание бала. Вникать в имена и названия танцев я пока не стала. Перевернула ещё одну страницу. И всё ещё не добралась до даты. Ещё страница. Ага, вот и она. Как я и предполагала, конец февраля.
И первая фраза после даты: «Вчера был бал!!!»
И после кучи восклицательных знаков до конца строки сплошные сердечки.
Речь шла о том самом бале в доме губернатора в конце масленичной недели.
Я вчиталась в текст. Очень много слов, очень много громоздких описаний.
Тебе бы, Катя, писателем стать в твоём веке. В нашем читатель не продрался бы и через первый абзац. Вот не лень было так подробно описывать платье какой-то Анны Викторовны? Ах, это губернаторша! Понятно. Видимо, законодательница мод.
Про танцы надо бы прочитать подробнее.
Полонез. Первая пара — Андрей Кириллович, губернатор Светлоярска, и дама из столицы в платье глубокого синего цвета, с широкой кружевной отделкой по лифу. Ну очень важная информация про кружево.
Вторая пара — Алексей Дмитриевич и та самая Анна Викторовна в алом шёлке, с диамантами в ушах. В том, как Катя описывала осанку и гордый взгляд молодой губернаторши, чувствовалось, что Катя восхищалась ею и в то же время робела. Я сделала вывод, что Анна Викторовна — та ещё высокомерная штучка.
Третья пара — вице-губернатор с супругой…
Ой, всё… Катя описывала бал с восторгом дебютантки. Как тут было не вспомнить Наташу Ростову?
Я бегло пробежала взглядом одну страницу, затем вторую.
Вальс, кадриль. Катя у стенки не стояла. Нужно будет тщательнее изучить имена и статусы тех, с кем она танцевала, и сам порядок танцев.
Сейчас же меня интересовал только Корсаков. Приглашал ли он Катю?
Судя по отчаянию, которое я уловила в её «после того, что было вчера», должен был…
Нашла! Мазурка! Корсаков пригласил её на мазурку. Насколько мне известно, этот танец считался особым знаком внимания, во время него проще было общаться, чем во время быстрой кадрили, порой мужчины успевали и в любви признаться. Отсюда робкий восторг юной девушки, хотя признания, разумеется, не было. Однако в этих же строчках сквозило и недовольство собой.
Ах ты ж моя бедняжка! Разговоры о погоде, о музыке, о новой постановке в местном театре — Катя мучительно искала темы для беседы. А ведь во время предыдущих танцев она вроде бы косноязычием не страдала.
И что же Корсаков? Поддержал Катины вымученные фразы, сказал пару комплиментов.
«Вы так легко двигаетесь, что порой мне кажется, ваши ножки не касаются паркета».
Вот он точно смущения не испытывал. Ловелас. Опытный тип.
После мазурки Корсаков сдал Катю отцу. На этом всё. На второй танец одну и ту же девушку можно было приглашать только после официальной помолвки. Так что Катя по этому поводу не страдала, только поглядывала частенько на Корсакова, даже когда танцевала с другими.
Описывала бал она на следующий день с утра. Перебирала слова и жесты. Искала намёки, оправдывала свои неловкие фразы. И каждое слово дышало надеждой.
А потом она поехала вместе с отцом с визитом к какому-то отставному генералу. И там… вот там они и пересеклись с Корсаковым. Этот гад лишь холодно поздоровался с ними и отбыл. Катя почувствовала себя пустым местом. Тон вечерней записи был уже другим.
Я закрыла дневник, убрала его под подушку и задула свечу. Но если, когда я начинала читать, глаза слипались, теперь сонливость как рукой сняло.
Я лежала и смотрела в потолок. Неважно, какой сейчас век. Ничего не меняется в человеческих отношениях.
Корсаков, возможно, не так уж и виноват в появлении романтических фантазий у Кати. Но он не мог не видеть, что девочка им очарована. Это всегда заметно. Наверняка спровоцировал, а потом опомнился и обдал холодом.
И я идиотка с этой его фотографией. Подставилась.
Но теперь всё.
Хорошо, что я уже решила не появляться на завтрашнем обеде. Если этот предводитель что-то себе вообразил насчёт того, что Катя, то есть я, по-прежнему к нему неравнодушна, завтра же он убедится в обратном.
Проснулась я рано. Дом ещё спал. Очень хотелось понежиться в постели, но я решительно откинула одеяло. Путаясь в длинной ночной рубашке, начала утреннюю разминку.
Сурья Намаскар сегодня далась заметно легче, чем неделю назад. Тело привыкало. Я дышала, тянулась и думала о том, что надо всё-таки придумать какой-то другой вариант одежды для тренировки. Очень не хватало обычных штанов и футболки.
После зарядки проснулся аппетит. Мне померещился запах выпечки. Я не выдержала и приоткрыла дверь. Запах стал сильнее. Не весь дом спал. На кухне уже кипела работа.
Можно было, конечно, позвонить и потребовать горячей воды для умывания, но… не было у меня привычки по-барски эксплуатировать людей. Кувшин с холодной водой и тазик были в моём распоряжении, и я, как могла, умылась.
Что там насчёт выпечки? Не пора ли навестить кухню?
Я огляделась. На спинке кресла висел шлафрок — так «по-басурмански» Марфа называла широкий тёплый халат с поясом, тёмно-синий, из плотной байки, подбитой ватой.
Насколько я знала, и в двадцать первом веке в европейских домах топили скупо. Сейчас, в девятнадцатом, должно быть, ещё хуже. Так что неудивительно, что слово немецкое. Немцы знали толк в тёплых вещах.
Я накинула этот самый шлафрок поверх ночной рубашки, запахнула его, обернув вокруг себя едва ли не в два раза, и подвязала поясом.
Я бесшумно спустилась по лестнице. Войлочные тапочки скрадывали звук.