Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 28

— Ты молодец, — похвалила я. — Сидел как нужно. Фотография обязательно получится.

— Артемий Михайлович, — со строгостью в голосе обратился к сыну отец. — Что говорят, когда получают подарок?

— Благодарю вас, — с лёгкой детской картавостью произнёс мальчик.

— Премного благодарны, барышня. — Глава семейства отвесил лёгкий поклон.

— Это было несложно. — Я присела в неглубоком реверансе, чуть наклонив голову.

Привычное движение для этого тела. Главное — не заострять на этом внимания, и уж как-нибудь справлюсь со здешними манерами.

Поднимая голову, я поймала взгляд девочки. Она смотрела на птичку с жадным интересом. Заметив мой взгляд, тут же отвела глаза. Лет двенадцать на вид. Уже считает себя взрослой, и, как бы ни хотелось игрушку, просить неприлично. Воспитание не позволяет.

Карл Генрихович тем временем вынул кассету из камеры и обратился к отцу семейства:

— Прошу вас немного подождать. Я должен проявить снимок. Это займёт несколько минут. Если что-то получится не так, возможно, придётся переснять.

Отец важно кивнул. Я пошла следом за Карлом Генриховичем в мастерскую.

Закрыла дверь, и мир снова погрузился в красноватый полумрак. После дневного освещения глаза приспособились не сразу.

— Ну-с, посмотрим, что у нас получилось. — Карл Генрихович положил кассету на стол и вынул пластину.

На стекле ничего пока не было видно, только лёгкая молочная дымка, появившаяся после серебра.

— Проявлять можно двумя способами, — сказал фотограф негромко, не отрываясь от работы. — Пирогалловой кислотой медленно, минуты три-четыре. Но я предпочитаю сульфат железа. Это помогает быстрее определить, что получилось, и клиенты меньше ждут. — Он взял небольшой флакон. — Главное — чувствовать момент и вовремя остановить.

Карл Генрихович положил пластину в компактный лоток и вылил проявитель прямо на неё. Я подошла ближе.

Изображение появилось почти мгновенно, как будто кто-то невидимый начал рисовать прямо на стекле. Сначала тени — складки одежды, волосы, фон, потом светлые пятна: лица, воротники, руки.

— … девять… десять, — негромко считал Карл Генрихович, — … одиннадцать… Пожалуй, хватит.

Он выхватил пластину из лотка, держа за края двумя пальцами, резко наклонил её над деревянной лоханью и начал щедро поливать водой из кувшина.

— Сульфат следует смывать быстро, — пояснил он мне. — Сейчас на пару мгновений погрузим в слабый раствор уксуса и…

Карл Генрихович опустил пластину в другой лоток.

— Чтобы окончательно остановить проявление, — прокомментировала я.

— И это вы знаете? — На этот раз в голосе фотографа было больше одобрения, чем удивления.

Ну а что? Пусть привыкает. Будем считать, что я это в «хранцузских» журналах прочитала.

После уксусной ванны на стекле всё ещё оставалась мутная молочная пелена.

— Это пока ещё серебро — то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.

Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.

— Это у нас гипосульфит…

— … натрия, — вырвалось у меня.

Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.

Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.

Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.

— Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?

Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.

— Фиксировать можно и на свету, — пояснил он, засекая на своих часах время. — А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. — Какое странное искусство, — с искренним удивлением проговорил фотограф. — И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.

Я не стала ещё раз упоминать про журналы.

Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.

— Ну вот, — объявил Карл Генрихович довольным тоном. — И-де-аль-но.

Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.

Карл помолчал, разглядывая пластину.

— А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.

— Батюшка объяснял, — вздохнула я. — И журналы иностранные читала.

— А птичка… — Он покачал головой. — Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело — и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.

— Конечно, сделаю.

Мы ещё раз посмотрели на снимок.

— Девочка хорошо вышла, — заметила я.

— Да, — кивнул Карл Генрихович. — Все удачно получились. Можно отпускать.

Он вышел в зал, я — следом.

— Снимок удался, — объявил фотограф, обращаясь к отцу. — Все лица вышли прекрасно. — Он выдержал паузу. — Прикажете оставить как есть или раскрасить?

Мужчина переглянулся с женой.

— Раскрасьте, — решил он, — как положено.

— Тогда снимок будет готов завтра к полудню.

Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.

— Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.

Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.

— Благодарю вас.

Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».

Следующий клиент пришёл почти сразу — молодой юноша, пожелавший сделать одиночный портрет для маменьки, живущей в отдалённом имении. Этому журавлики не требовались, хотя, если честно, не помешали бы, чтобы немного оживить каменное лицо.

Правда, в самом начале, когда я вышла, чтобы проверить свет, он бросил на меня удивлённый взгляд. И тут я вспомнила, что я больше не Катя Игнатова, которой уже к сорока, а юная девица. Едва ли девица этого времени позволила бы себе выйти к молодому человеку в таком непрезентабельном виде. К тому же, что если он знал Катю Вересаеву в лицо?

Я понятия не имела, как могут отнестись в здешнем обществе к дворянке с активной жизненной позицией. Лучше не экспериментировать.

Так что я на всякий случай ретировалась в мастерскую и больше оттуда не высовывалась. Дел мне хватило. Я с полной отдачей погрузилась в технологию старой фотографии, наблюдая за каждым действием Карла Генриховича и задавая ему такую бездну вопросов, что он, по-моему, успокоился, поняв, что я в любом случае знаю меньше, чем он.

Вскоре подошло время нового этапа обработки: подсох снимок утреннего семейства. И я с интересом наблюдала за процессом лакировки. Вот это для меня было абсолютно новым. Можно было, как пояснил Карл Генрихович, просто поставить защитное стекло, но раскрашивать лучше по лаку.

— Да и всякое бывает. Буде разобьётся стекло, снимок будет сохраннее, а так любое прикосновение может слой повредить. — Карл Генрихович постелил чистую тряпицу на столе в дальнем углу мастерской, подальше от всех проявителей и закрепителей, и указал мне на деревянную коробочку. — Это акварельные краски. — Он открыл крышку — внутри рядком лежали небольшие ёмкости с засохшей краской. — Главное — прозрачность. Мы не закрашиваем снимок, мы его оживляем. Один лишний слой, и лицо станет неестественным, как у куклы. — Он взял тонкую кисточку, намочил, провёл по красному и сделал едва заметный мазок на блюдечке. Почти прозрачный.