Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 27

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик — целых два раза просмотрела. Но одно дело — ролик в ютубе, а другое — увидеть всё воочию.

— А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, — я подобные видела разве что в исторических фильмах — выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

— При красном свете серебро не чернеет, — пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. — Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

— Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий ждать не любит — нанёс, дал чуть подсохнуть — и сразу в серебро. Промедлишь — всё, пластина испорчена.

В зале звякнул колокольчик. Карл Генрихович вышел встречать клиентов.

Я осталась в тёмной комнате, подождала немного, но любопытство взяло верх. Я вышла в коридор и выглянула в щель между шторами, отделявшими хозяйственную часть от зала, где велась съёмка.

Пришло целое семейство. Глава семьи — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках — был гладко выбрит, широк в плечах и неимоверно серьёзен. У меня появилось ощущение, что к фотографированию он относится как к самому важному делу в своей жизни. Тёмный сюртук выглядел на нём благородно и ново. Я бы рискнула поспорить, что он надел его впервые. А в том, как осторожно он поворачивал голову, чувствовалось, что парадную белую рубашку с тугим воротом он вряд ли носит ежедневно.

Супруга в нарядном платье с кружевным воротником, показалась мне слишком молодой для него. Я бы дала ей лет двадцать пять, если бы не девочка-подросток, жавшаяся к матери. Скорее, тридцать с хвостиком. Но всё равно: разница в возрасте приличная. Впрочем, чему я удивляюсь? Катю вон за Шубина хотели отдать, там было бы ещё больше.

Молодая женщина оглядывалась по сторонам с нескрываемым любопытством, изучала задник с нарисованным летним парком и большую камеру на штативе. Мальчишка лет пяти или шести уже успел потрогать ножки штатива и теперь заинтересованно тянулся к камере.

— Раз уж приехали в город на Масленицу, решили и фотографию сделать на память, — сказал мужчина Карлу Генриховичу.

— Правильное решение, — важно кивнул фотограф. — Прошу вас.

Он принялся рассаживать клиентов. В центре усадил мать, справа от неё и чуть позади поставил отца, предложив ему положить руку на спинку стула. Девочка встала слева. А вот усадить мальчишку оказалось сложнее.

Только после отцовского окрика малыш неохотно отошёл от камеры и взобрался на колени к матери.

Я вернулась в мастерскую.

Через минуту вошёл Карл Генрихович. Плотно прикрыл за собой дверь.

— Коллодием можно обрабатывать и на свету, но пока погасишь фонарь, пока потом заново зажжёшь — всё это потеря времени. А я уже привык это делать почти в полной темноте.

Он взял стекло среднего размера, и начал экономно поливать его поверхность коллодием, наклоняя пластину то в одну сторону, то в другую, чтобы жидкость распределилась равномерно.

— Вот здесь нужно чувствовать, — пояснил он негромко, не отрываясь от работы. — Коллодий должен слегка прихватиться — стать липким, но не сухим. Тридцать секунд примерно, не больше. Если передержать, серебро не возьмётся. Поторопиться — коллодий смоется.

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

— Ждём три минуты примерно. — Он вздохнул и пожаловался. — Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

— Какая выдержка?

— Минимум двадцать секунд. — Он покачал головой. — В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

— Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.

Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось — руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами — японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.

Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.

Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:

— В зал со мной пойдёте?

Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, — он ошибался.

— Конечно, — поспешила ответить я. — Кто-то же должен усмирить непоседу.

Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.

Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.

Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.

Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться — шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.

Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.

— А теперь, — объявил он, — когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.

Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.

— Тёма, ты слышал? Замри, — приказал отец строгим голосом.

Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.

Мой выход.

Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.

— Смотри, Тёма, — позвала я мальчишку. — Это птичка. Если закроешь глаза — она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.

Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.

Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.

Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.

— Снято, — выдохнул он.

Первым рискнул пошевелиться глава семейства. А мальчишка, как смотрел на бумажного журавлика, так и не мог отвести глаз, пока я не позвала:

— Тёма, смотри. — Я показала мальчику, как держать птичку и за что тянуть, чтобы она помахала крыльями.

Тёма, не сводя глаз с журавлика, нерешительно сполз с коленей матери и приблизился. Он принял из моих рук оригами с величайшей осторожностью. Попробовал потянуть за хвост и, когда птица взмахнула крыльями, издал боевой клич.