В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 61
Но я упорно шагала вперед, прокручивая в голове бесконечный набор колючих фраз.
"Он тебя в покое не оставит…"
"Первым здесь буду только я…"
"Это сделал он…"
"Права выбора у тебя нет, детка…"
"Не слушай его сладкие речи…"
"Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод?"
"Этим парням законы не писаны…"
Каждый шаг — как по горящим углям. А дальше подъезд. Лифт. Дверь моей квартиры.
Автопилот.
Я скинула с плеч мокрую курту и кеды. Пошлепала в ванную. А там уж планомерно содрала с себя все до последней тряпки и залезла в душевую, где выкрутила краны до упора и задохнулась под обрушившейся на меня холодной водой.
Охнула.
Зарычала.
Но продолжала сидеть там же, обняв колени руками и крепко зажмуриваясь. Ждала. Пока вода постепенно нагреется. Пока станет обжигающе горячей. Пока смоет с меня всю копоть этого дня.
Я ощущала себя испачканной.
Вывалянной в грязи.
Картинки минувшего прошлого калейдоскопом замелькали передо мной: как меня украли в парке, как привезли к Царенову в дом, как он предложил мне деньги за молчание, а потом подкатил ко мне свои бессовестные шары.
Поцелуи под лестницей.
В душевой.
Кофе с утра. Билборды. Букеты. Неоновый след на соседней панельке и такая простая просьба всегда думать о нем.
Угрозы.
Его рука на моей шее.
Разбитая губа Толмачевой.
Все это мерзкой, липкой паутиной облепило меня с ног до головы. Въелось под кожу.
Меня затошнило!
Не знаю из-за чего даже больше.
Может, из-за того, как невыносимо крутило кишки, когда я вспоминала, КАК именно Царенов меня целовал? Как прикасался — будто бы в последний раз? Как всматривался в мои глаза, а мне так отчаянно хотелось ему верить?
Боже…
Ну почему мое сердце не может просто замолчать? Чего оно сжимается так лихорадочно? Чего колотится так громко? От страха? Или от чего-то еще? Какого-то странного, неизведанного мне чувства — тягучего, горячего и постыдного.
Мне было так от него плохо!
Будто бы кто-то невидимый сдавил мне шею своей когтистой лапой. Сильно! На языке почувствовался отчетливый привкус гари. Я пыталась вдохнуть его полными легкими — но тщетно.
А затем я неожиданно даже для самой себя сорвалась.
И из горла вырвался сначала всхлип. А потом и долгий протяжный стон. А там уж я даже не заметила, как из моих глаз полились слезы. Молчаливые. Но такие горькие. Почему-то…
Мне было так обидно!
За себя. За маму.
За свои какие-то совершенно дурацкие надежды.
Боже! Я такая глупая. Такая наивная…
Тело тряслось. Кровь кипела. Нервы рвались.
А я закрыла себе рот ладошками. Но подступившую истерику сдержать уже была не в силах. Наоборот! Я будто бы отпустила себя, обещая клятвенно, что это будет первый и последний раз. Да, сейчас я проревусь, как следует, перегорю, а завтра проснусь с новым силами.
А там уж всем покажу, где раки зимуют.
Просто потому, что должна!
И я выполнила это, данное себе обещание. Было сложно. Но я справилась.
Я месяц за месяцем упорно шла вперед, игнорируя все удары, которые мне планомерно и хладнокровно наносили в спину. Я же четко видела перед собой одну-единственную цель — доучиться этот год.
А там уж я никогда в жизни больше не увижу Каху Царенова. Он уедет за границу учиться в своем крутом институте, женится на своей ненаглядной Толмачевой, и я забуду все это дерьмо как страшный сон.
Господи, пожалуйста, пусть это поскорее уже случится! Прошу…
Глава 27 — Внимание! Родился нежный и лирический тост!
Марьяна
Когда для меня все изменилось?
Когда уже на следующий день Строгин перед началом занятий собрал большое собрание. Я на него не пошла. Каюсь — было банально страшно. Это я еще с виду храбрилась, что и в институте всю подноготную про мою маму разнюхали и слили в эфир. А как надо было с высоко поднятой головой выйти против глумящейся толпы, так сразу внутри мой стальной стержень дрогнул.
Так было всегда.
Так случилось и сейчас.
Ничего нового по сути. Но почему-то на фоне того, что мое унижение смаковал бы до кучи еще и Царенов, было критически невыносимо. Я представляла, что встречусь с ним взглядами, и меня просто передергивало изнутри от явственного и ядовитого чувства неприятия.
Я сослалась на болезнь. Наврала, не моргнув и глазом. А уже к обеду Рюмка по телефону с упоением рассказывала мне, что общий сбор был, как оказалось, в мою честь:
— Офигеть, Марьяша! Ну ты прям как Сидни Суини*, да?
— Ну, почти, — рассмеялась я, — только она занималась грепплингом**.
— Не знаю, что это такое, но звучит круто! — зашлась восторгом подруга, а затем добавила. — Короче, ты теперь звезда и гордость института — Строгин всех проинформировал, что ты трехкратная чемпионка страны по контактному карате и обладательница черного пояса. Парни гудели от восторга. Зато девчонки притихли на возможный максимум. Но суть осталась одна — теперь ректор будет рвать за тебя пятую точку, так как твое имя на доске почета — это престижно.
— Вау, — без особого энтузиазма потянула я, понимая совершенно точно, откуда дует северный ветер. Константин Рудольфович обложил врагов со всех сторон. Теперь злословить на мой счет стало реально чревато.
Как бы то ни было, тогда от этой новости выиграли все: и вуз, и я, и Юлька, которая ни капельки не постеснялась прятаться за моей "широкой" спиной от своей врагини.
Уже на следующий день я шла на пары с надеждой, что меня все-таки перестанут третировать и дадут возможности спокойно доучиться. И какого же было мое удивление, что так оно и случилось.
Я будто бы стала неприкасаемой.
Все стихло. Шушуканье за моей спиной сменилось осторожным молчанием. Я перестала ловить на себе взгляды, полные брезгливости и насмешливого любопытства. Никто никогда более не посмел даже вскользь при мне упомянуть мою маму и род ее деятельности в прошлом.
Девочки меня откровенно побаивались.
Парни же обходили меня по широкой дуге, будто бы я была заминированной террористкой-смертницей. И даже Каха не посмел более открыть свой грязный рот в мою сторону.
Кто-то бы сказал, что я стала изгоем.
Я же смотрела на это иначе. Позитивно. Я просто существовала в своем мире, на своей орбите. Училась, тренировалась, общалась с Сафоновой, и мне этого вполне хватало, чтобы чувствовать себя как минимум счастливой.
До тех пор, пока глаза не напарывались на янтарный, сверлящий взгляд Царенова…
Не то, чтобы он меня как-то по-особенному триггерил. Пф-ф-ф, нет, конечно. Просто я его полугрузинскую наглую морду на дух не переносила и каждый божий раз, когда видела его, у меня начиналась изжога. И несварение желудка еще тоже. И тахикардия с аритмией…
И головная боль.
Кстати, он так и продолжил крутить роман с Толмачевой. После незначительного разлада у влюбленных снова наступила тишь, гладь, да божья благодать. Они все также сидели вместе за одним столом на большой перемене. Лола по-хозяйски лапала своего парня, взгромоздившись на его колени, и с фонящей гордостью осматривала выводок конкуренток, что, как и прежде, пускали слюни на короля института. Стабильно раз в неделю Толмачева на глазах у восторженной публики совала язык в рот Царенову, а он ее не отталкивал. Наоборот! Очень даже активно обменивался с ней слюной.
А потом исподлобья и тяжело смотрел на меня, как на грязь под своими ботинками.
Ха-ха…
Можно подумать, мне было дела до этих гляделок.
Совершенно никакого!
Мне было плевать на этого хрестоматийного лжеца. Так феерически фиолетово, что сердце каждый раз в его присутствии делало сальто-мортале, устав от этого царского мельтешения в моей жизни. А я сама каждый раз гадала, чего мне хочется сильнее: подойти к Кахе и врезать ему по смазливой роже или больше никогда его не видеть.