В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 60
Я нахлобучила на голову капюшон и толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда.
Вышла на крыльцо и кивнула девушке, которая тут же ко мне повернулась. Я удивленно вскинула брови, так как лицо Лолы было прикрыто черной медицинской маской.
— Привет еще раз, — сделала она ко мне осторожный шаг, но тут же опасливо заозиралась по сторонам.
— Привет, — кивнула я.
— Холодно, — поежилась Толмачева, сунув руки в карманы своей парки.
— Да, — пожала я плечами.
— Может, сядем где-то в тепло?
Начинается утро в деревне…
— Ты говорила, что не отнимешь у меня много времени, Лола.
— Пожалуйста…, — проскрипела она, а я подавила в себе желание закатить глаза.
Как мне все это дорого!
— Хорошо. На углу дома есть кофейня. Пошли, — дернула я подбородком в нужную сторону и пошагала вперед, не утруждая себя проверками того, следует ли за мной девушка или нет.
Спустя всего две минуты мы уже сидели за столиком в углу заведения и смотрели друг на друга. Толмачева мялась и поправляла волосы, наводила суету, вздыхала чего-то, будто подбирая слова, пока я многозначительно не глянула на часы.
— Не знаю, с чего начать, — покачала она головой.
Я же лишь поджала губы и для себя решила, что выжду еще ровно одну минуту. А там уж если эта девица не выдавит из себя ничего вразумительного, то просто встану и уйду. А она пусть дальше тут сиськи мнет.
— Ладно, — прокашлялась она, — ладно, я вижу, что ты психуешь.
— Славно, — криво ухмыльнулась я.
— Короче, — Толмачева потрясла кистями в воздухе и шумно вздохнула, а затем наконец-то начала говорить. — Начну с матчасти. Не буду врать, я видела то видео в чате. А еще я знаю, где и когда его сняли — на той вечеринке, куда тебя привезли с мешком на голове, чтобы повеселить народ. И конечно же, вызверить твоего брата.
— Брата? — хмыкнула я.
— Да. Я говорю про Стаса Когана. Теперь же все осведомлены, в каком именно родстве ты находишься с небезызвестным Константином Рудольфовичем, — она на секунду всего притормозила и нахмурилась. — Постой. Или ты еще не в курсе, что Каха слил в чат все явки и пароли про тебя и… ну, все остальное?
— В курсе, Лола.
— Что ж, тогда я продолжу…
Она специально сделала эту театральную паузу, на которую я намеренно не клюнула. Лишь ровно смотрела в ее глаза и ждала, что она скажет дальше.
— Стас и Каха еще год назад были лучшими друзьями, Марьяна — прямо не разлей вода. Вместе учились в предуниверсарии, вместе отжигали на полную катушку. Они были так похожи. Как братья-близнецы. Оба красивые, богатые, притягательные, недоступные и… И очень вспыльчивые мальчики.
За ребрами у меня кольнуло. И сразу перед мысленным взором всплыло злое лицо Царенова с воспаленными от ярости белками глаз. Он, жестко удерживая меня рукой за шею, шипел мне, что я, либо стану его развеселой постельной грелкой, либо буду никем — аутом, о которого все кому не лень, станут вытирать ноги.
Либо он. Либо никто.
— Знаешь, а ведь я защищала Стаса, когда случилась та история с его девушкой — Полиной. И вообще, не верила, что так может быть в нашей тусовке. Ты же в курсе, да? Ну, про то, что твой брат поднимал руку на девушек? И не раз…
— И что? — откинулась я на спинку стула.
— Каха тоже его защищал. С пеной у рта даже. Но когда вскрылась правда, притих. И с Коганом все связи порвал, благоразумно надевая белое пальто. Я искренне верила, что в данном конкретном случае поговорка даст сбой. Ну вот эта: скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. А нет…
— Лола, к чему ты клонишь и при чем тут я? — устало вздохнула я и потерла виски.
— Я хочу сказать тебе, Марьяна, что Каха оказался ничем не лучше Стаса.
И в этот самый момент девушка резко стянула со своего лица медицинскую маску, а я охнула. И все потому, что губа Толмачевой была разбита и припухла. На скуле алела свежая ссадина, как от хлесткой пощечины.
— Это сделал он, — прохрипела Толмачева, с трясущимся подбородком, а затем добила, — сегодня. Сразу, как приехал от тебя.
Фант-мать-ее-тастика!
— За что?
— А ты сама, как думаешь, Марьяна? — истерично рассмеялась девушка.
— Я ничего не думаю, Лола, — покачала я головой.
— А зря. Потому что Каха тебя в покое не оставит. И меня не оставит тоже — это факт. Наши родители уже ударили по рукам. День свадьбы назначен. Ведется активная подготовка. В наш союз уже влили тонну бабла, рассчитывая собрать щедрый урожай. У меня нет выбора, понимаешь? Мы все равно поженимся. Без шансов! Уже летом. А потом оба улетим в Сингапур, получать самое престижное в мире образование, которое будет не чета тому, что может дать эта страна. Потому что нашим родителям важны лишь статус и деньги. А вот ты еще можешь спастись.
Я сложила руки на груди и отвернулась, слепо смотря в окно, за которым начал моросить ленивый осенний дождь. А Толмачева все не затыкалась.
— Я не хотела все это афишировать. Не хотела ехать к тебе и все это рассказывать. Но чувство женской солидарности взяло верх, Марьяна. Банально, чтобы ты не стала очередной Полиной Овсянниковой, которую отпинают, как подзаборную псину, просто за то, что она свое отслужила и надоела. А так и будет, если ты подпустишь к себе этого урода, вот увидишь. Потому что всем этим парням законы не писаны. Что Коган, что Царенов, что Исхаков, что Асхадов и вся остальная компания… Их отмажут папы, и концы в воду.
— За что он тебя ударил? — перевела я глаза на Толмачеву, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как из глубины моей оглушенной шоком и усталостью души, поднимается термоядерный гриб ненависти и злости.
— За то, что посмела вступиться за тебя, — задрала подбородок девушка. — А еще за то, что пообещала, что солью в сеть кое-какой компромат на Каху, который окончательно прикопает его доброе имя в сырой земле, если он от тебя не отстанет.
— И что это? — прищурилась я.
— Это бомба, Марьяна, — прошептала Толмачева, а затем всхлипнула и прикрыла лицо ладошками.
А в следующее мгновение расплакалась навзрыд.
— Он убьет меня, если я сделаю это! Он меня просто размажет! И никто не поймет, слышишь? Даже мои родители, потому что им все равно! Им плевать! Они меня продали Цареновым со всеми потрохами. Их, кроме прибыли, ничего не интересует. Только бабки, бабки, бабки! Моя мать увидела это и знаешь, что сказала? Что я сама довела Каху до такого поступка! Что это я виновата, а не он!
Она подскочила на ноги и затихла всего на секунду, стирая с щек соленые подтеки слез. А затем сипло из себя выдавила:
— Не будь дурой, Марьяна. Не слушай его сладкие речи — он все время будет мастерски врать тебе. Он будет издеваться над тобой, то притягивая, то отталкивая. И только для того, чтобы ты стала его послушной марионеткой. Скажет "люблю", а затем высмеет тебя на потеху всего института. Извинится, а через неделю снова что-то гадкое отчебучит. И он будет катать тебя на этих эмоциональных качелях до тех пор, пока ты окончательно не свихнешься. Вот что ему по-настоящему нужно от тебя — чтобы ты стала его добровольной рабыней для самоутверждения.
Это было последнее, что она сказала. А затем поспешно выбежала из кофейни. Дверь за ней звякнула колокольчиком. И все стихло.
Я же осталась сидеть на неудобном, жестком стуле.
В моей голове было пусто и гулко. Выло только что-то такое безнадежное, отдаваясь болезненным эхо прямо за ребрами. Слова Толмачевой резонировали по моим натянутым до предела нервам, выдавая какие-то заунывные душевные рулады.
Но я еще не могла их до конца переварить.
Мое серое вещество будто бы наложило вето на то, чтобы я с головой погрузилась в их уродливый смысл. И сейчас я постигала все это дерьмо какими-то гомеопатическими дозами, чтобы не свихнуться вместе с этими безумными золотыми детишками.
К черту!
Я медленно поднялась на ноги. Кивнула бариста, который скупо мне улыбнулся. А затем вышла на улицу, где дождь уже вовсю хлестал по мостовой. Капюшон моментально промок, как и легкие парусиновые кеды. Они тут же набрали ледяной воды.