В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 38
Я: "Уже были какие-то прецеденты раньше?"
Юля: "Марьяна, алло! Это же Каха Царенов! Ему до тебя никто и не отказывал".
Я: "Боже, кажется, я его ненавижу! Хотя нет. Не кажется! Все так и есть".
Юля: "Вопрос только в том, насколько далеко все может зайти".
Я: "Что ты имеешь в виду?"
Юля: "Что у него есть на тебя, Марьяна? Если ты просто мирный житель, то ок — Царь сделает из тебя персону нон грата и на том успокоиться. Но если есть тема, которую он сможет против тебя эксплуатировать, то это уже будет совсем невесело. Ты понимаешь, о чем я? Ты говорила, что сменила четыре школы в свое время. Из-за чего? Просто из-за травли или есть какая-то более веская причина?"
Есть…
У меня руки затряслись. И я тут же подняла глаза на отца, который в этот самый момент крутил шампура над углями, проверяя мясо на степень прожарки. Ему и дела не было до того, что прошлое моей мамы уже завтра может начать полоскать подрастающая элита нашей страны.
И что тогда?
Боже…
Что же мне делать?
Я отложила в сторону телефон, а затем вцепилась в волосы и зажмурилась. Сердце в груди бабахало так, что стало муторно. Горло забил прогорклый ком, который мешал дышать. И я снова будто бы стала маленькой девочкой, которая не понимала, как в одиночку противостоять жестокой толпе гиен с человеческими лицами.
Вот уже и отец подоспел с шашлыком. Сел напротив меня. И наконец-то заметил, что со мной происходит. Тронул меня участливо за плечо и спросил, что со мной. А у меня тормоза совсем отказали, и я выпалила, как на духу, что попала в знатный замес в институте. И что уже был неприятный инцидент, где мне устроили темную.
А теперь все совсем понеслось под откос.
И знаете, я думала, что достучусь до отца. Что его проймет. Что он испугается хотя бы за свою репутацию. Но нет…
Константин Рудольфович Коган лишь сухо усмехнулся и пожал плечами. А затем потрепал меня по щеке, как милого, но тупого щенка, и спокойно у меня поинтересовался:
— Правильно ли я понял, что ты предлагаешь мне перекроить все наши планы из-за того, что кучка обиженных студентов может распустить в кулуарах грязные сплетни про твою мать?
— Да, представь себе, боюсь!
— Хорошо, — кивнул он миролюбиво, — я прямо завтра переведу тебя в другой вуз. Благо, их в столице полно. Но что потом? Где гарантия, что через неделю ты не прибежишь ко мне снова, рассказывая о том, что доброе имя твоей маменьки вновь под угрозой?
— Ты не понимаешь, пап!
— Очень хорошо понимаю, Марьяна. Очень! И хотел бы, чтобы ты тоже это поняла, что бегать от проблем — это никогда не вариант. Нужно уметь держать удар. Нужно тренировать выдержку. Нужно отращивать зубы и броню. Нужно становиться сильной и научиться улыбаться своим врагам. Иначе ты всегда будешь проигравшей стороной, — выдал все это Коган и кивнул на еду. — А теперь ешь, пока мясо не остыло.
И да, я ела.
А потом остаток дня провела, как в тумане, понимая, что меня загнали в угол. Ночью же, лежа в огромной гостевой спальне шикарного отцовского особняка, я пыталась себя успокоить. Снова и снова мысленно шептала себе, что все будет хорошо.
Что Царенов не опустится до откровенной низости.
С этой верой в чудеса я и заснула под самое утро. А во сне опять видела его белозубую улыбку. Ощущала его руки на своем теле и вкус его поцелуя на языке. Проснулась с тяжестью на сердце. И с ней же провела все воскресенье.
А в понедельник все-таки пошла на учебу, будучи почти уверенной в том, что мне все нипочём. И на Царенова мне плевать. А уж на его возможные выходки так и подавно. Потому что я не жалкая гуппи, кто бы там, что ни говорил! Я Марьяна Крапивина, черт побери!
Я сильная. Я смелая. Я непобедимая!
И невероятно глупая!
Потому что я эпически обманулась там, где это делать было совершенно нельзя!
Когда я это поняла? Когда уже вошла на территорию института.
Потому что сразу же почувствовала взгляды. И не обычные, рассеянные и сонные в столь ранний час. Нет! Они были тяжелыми и сальными, будто бы каждый, кто смотрел на меня, влажно облизывал мое тело глазами.
Сидящие с ногами на лавке парни со старших курсов переглянулись и в голос заржали. Один из них громко свистнул мне и неприлично поводил языком за щекой. Другой зашипел и, томно прикрыв глаза, многозначительно ухватился рукой за свой пах.
Когда же я отвернулась от этого непотребства и начала подниматься по институтским ступеням, то стоящие на крыльце девчонки отшатнулись по сторонам, окидывая меня с ног до головы брезгливыми взглядами. Одна из них пошла дальше и демонстративно фыркнула, поджимая губы. Вторая закатила глаза и изобразила рвотный позыв.
А я ощутила, как жгучая волна жара опалила мои щеки. Как она же прокатилась по венам и осела в груди пульсирующей болью обиды и стыда. Мне было плевать на всех этих жестоких мальчиков и девочек, но кому понравится, когда на тебя смотрят, как на грязь под ногтями?
Я дернула ручку входной двери и ввалилась в гулкий холл. Да только легче не стало.
Наоборот, десятки глаз посмотрели на меня с ненавистью, пренебрежением и отвращением. Ноги мои стали ватными. Желудок болезненно свело. А кровь в венах от страха в моменте превратилась в концентрированную кислоту.
А еще я вдруг со всей ясностью поняла, что Каха Царенов не блефовал…
Глава 18 — А ты ляпай, но ляпай уверенно!
Марьяна
Знаете ощущение, когда тебя затолкнули в темный, пыльный чулан, где совсем нет кислорода, но есть полчища страшных пауков? Нет?
А я знала…
Это был третий класс. Липкая паутина лезла мне в глаза и рот. Запуталась в волосах и одежде. Я до сих пор помнила тот животный, вязкий, удушливый страх — когда я осталась один на один с врагом и некому было помочь, кроме меня самой.
Сейчас, в окружении злой, глумливой толпы я чувствовала то же самое, что и тогда — беспомощность. Ведь все они смеялись надо мной. Кто-то хихикал, кто-то откровенно ржал. Кто-то отвратительно скалился, точно гиена, завидевшая измотанную, загнанную в угол жертву.
Они радовались чужому горю.
Они самоутверждались, видя, что кому-то причинили зло.
И вот уже институт превратилась в арену, где толпа агрессоров планомерно загоняла аутсайдера. И не потому, что он чем-то перед ними провинился.
О нет!
Они все участвовали в этом, ибо буллинг являлся инструментом иерархии. Унижая слабого, принимая участие в групповой травле, каждый ее участник поднимал свой социальный статус. Получал одобрение стаи.
И у них не было тормозов. Им всем было плевать на меня!
— Ой, ребята, смотрите, как покраснела, — прикрывая рот ладонью, но демонстративно громко потянула какая-то девочка с параллели, — а на прошлой неделе в душевой перед Царем ноги раздвигать совсем не стеснялась, да? Странно…
— А что у нас только Царю сладкое полагается? Я тоже хочу, — дурашливо надул губы мой одноклассник.
— В очередь встань и приготовься раскошелиться, — ответил ему кто-то.
— Хэй, Крапивина, а что по чем вообще, м-м? Сосешь? В задницу даешь? — почти вплотную приблизился ко мне какой-то парень, изображая совершенно бесстыдное телодвижение.
Раздался новый гвалт оглушительного смеха.
А я все шла вперед, слепо глядя прямо перед собой. Слушала, как грохочет в ушах вскипевшая кровь. Сжимала кулаки. И мысленно доказывала сама себе, что мне все равно. Что никто из этих сволочей для меня ничего не значит.
А потому и переживать не стоит.
Они — лишь белый шум. И все!
Ноги казались мне чужими. Ватными. Непослушными. Но я упорно передвигала ими, пока не добралась до раздевалки. Вход в нее перегородила мне какая-то незнакомая девица, сложив руки на груди. Смерила меня уничижительным взглядом, цыкнула и презрительно фыркнула:
— С какой швалью приходится учиться. Я худею…