Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 6

Прижавшись к неподатливым губам, он вобрал в себя искру жизни, еще теплившуюся в хладном теле, и проглотил ее.

Щекоткой по горлу, а потом — дальше, вниз, туда, к самой сути, к самому главному, чтоб слиться с ним, удвоить силу.

По-звериному принюхавшись, он уловил запах страха и двинулся к темной ложнице. Бояться ему было нечего — таким могучим он давно себя не чувствовал. Скрипели половицы, пел заунывную песню ветер, дрожал человек, спрятавшийся в углу.

Лицо его перекосило от ужаса, светлые волосы налипли на потное лицо.

Девица.

Он мог отпустить ее, мог сделать вид, что не заметил скорчившуюся фигурку, но ее сила манила, пахла медом и орехами. Не гнилью смердело от девчонки, а добротной, крепкой волшбой.

— П-пощади… — пробормотала она, выставив руки перед собой. — Пощади!

Когда он обнял ее, девица расплакалась. Хрупкое тело дрожало, а сердце билось как у птички. Все они одинаковы, когда со смертью лицом к лицу встречаются: пропадает спесь, будто ее и не было, от заносчивости ни следа не остается.

— Что же ты, сестрица, — хрипло сказал он, нежно убирая влажные пряди с красивого лица. — Неужто не узнаешь меня?

И в то мгновение, когда ее глаза расширились, когда на дне черных провалов зрачков появилось узнавание, он вонзил в белое горло нож и рывком перерезал его от уха до уха.

В награду сестрица получила поцелуй, ставший, должно быть, и первым, и последним. Расправив плечи, он оттолкнул безжизненное тело ногой и покинул ложницу, а после и избу.

Молчала деревня. Никого не осталось во дворах: ни скотины, ни псов, ни людей. Только продолжал выть ветер, заменивший умершим плакальщиц. Лежали тела и тут, и там — кто навзничь упал, кто набок завалился. Вся пролитая кровь на одних руках осталась, на тех самых, что выводили теперь старые символы на земле.

— Да будет так, — прошептал он, сдувая пыль с кончиков пальцев.

Огонь занялся на нескольких крышах сразу, ветер разметал горящую солому, пламя перекинулось на соседние избы. В считаные мгновения пожар охватил деревню, дома полыхали погребальными кострами, а он стоял, смотрел на дело рук своих, и кривая ухмылка трещиной расходилась по суровому лицу.

На обратном пути ему повстречался молодец. Он бросил повозку, сорвал шапку с головы и крикнул:

— Это что ж творится-то, а?! Утром уехал, все цело было! Ты оттуда едешь? Что видел? Живые остались?

Он смерил молодца тяжелым взглядом, медленно спешился и вкрадчиво спросил:

— Так ты из той деревни родом?

— Да! А ты…

Острый нож вспорол тонкую шею, молодец повалился на землю.

Убийца стряхнул кровь с лезвия, убрал его в ножны и сказал:

— Я тоже.

Из записей Дария

Помню тяжесть меча в руке и неистребимую веру в праведность собственного гнева. Помню высокую траву, что щекотала ладони, и застывшую в небе луну, словно приколоченную к небосводу. Я не прятал оружие, нес его с гордостью и чувствовал Его присутствие — окрыляющее, дарующее покой душе. И когда лес сомкнулся за спиной, страха я не испытал, лишь выдохнул сквозь сжатые зубы и направился туда, откуда пришли все мои беды.

Когда тьма поглотила звезды, не испугался тоже, лишь перехватил рукоять меча и начал молиться, надеясь стать Его избранником, надеясь увидеть, как к лезвию снисходит то самое пламя, что опаляло всякую нечисть. Но Он медлил. А я все еще не боялся.

Источник заразы, червоточина, стояла там, у камня, глядела прямо на меня своим невозможным пропащим взглядом, и весь свет, что давала луна, сжимался до тонкого луча и исчезал меж ее приоткрытых губ. Она пила его, и серебряные капли стекали по подбородку, падали на грудь, расцветали кровавыми маками на белоснежном полотне сарафана. Пачкали его. Оскверняли. Уродовали.

Мне бы уйти, но последний шаг уже сделан. И меч занесен. И нет ни небесного огня, ни ободряющей руки на плече. Только дыра там, где было сердце. И темнота вокруг.

Всюду черные вороны. И перья летят. И я повержен, хотя бой начат не был. Закричать бы, да нет языка. Ничего больше нет. Только перья. Перья и псы. Воют. Слизывают плоть с того, что от меня осталось.

Разорвала, изувечила, а затем бросила на камень — остывать. Истекать на землю. Кормить тварей еще горячими потрохами.

Она смотрела, а я смотрел в ответ. Ощущал, как ломаются ребра. Как голодные пасти раздирают нутро. Но тело уже не тело — мясо на костях. Только ее взгляд дух в нем удерживал, не давал уйти, заставлял чувствовать. Все чувствовать. А острее всего — собственную глупость. Ничего не сделал. Занес меч и упал.

Не стал Его избранником.

И здесь оказался хуже того, кому она отдалась.

И поделом мне.

Горе мое

Все лето охотились только по ночам — днем не могли. Солнце высушивало кожу до трещин, от движения превращавшихся в зияющие раны, обнажавшие уродливую мертвенно-бледную плоть. Когда листва на деревьях наконец пожелтела, Дарий испытал облегчение. Даже дышать будто бы легче стало, одна беда — дыхание ему все еще было не нужно.

Несколько зим он даже не пытался подражать людям, болтался по свету куском порченого мяса да глаза выкатывал, чтобы несговорчивых старост пугать, но вскоре и это наскучило. Да и Варна перестала злиться, а делал он это исключительно для того, чтобы задеть ее побольнее. Радовало его в ту пору одно: молчание все еще доводило ее до белого каления.

А молчать он умел.

С тех пор как вернулся, ни слова не проронил, только таращился прямо перед собой. Вот только не понимал до конца, кого наказывает — Варну или себя, ведь теперь, когда его в Яви ее душа держала, страдания складывались, множились, терзали обоих одинаково.

— Как думаешь, это Заречное или мы снова не там повернули?

Варна часто так делала — спрашивала что-то или делилась чем-то, но непонятно было, надеялась она на ответ или нет. Порой ему хотелось ответить. Иногда он мог помочь ей советом. Но как только Дарий размыкал уста, горло перехватывала обида.

«Да, это Заречное», — должен был сказать он. Но вместо этого с языка рвалось злое: «Из-за тебя на моем теле незаживающие раны».

«Не стоит есть эти ягоды» — и все, Варна бы не отравилась и не пролежала под деревом целую седмицу. Но попытайся он сказать это, выпалил бы: «Ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что убить готов».

Но сильнее прочего боялся сказать: «Каждой костью, каждым шрамом люблю тебя, пропади ты пропадом!»

Потому молчал.

Под порывами осеннего ветра Дарий чувствовал себя хорошо: солнце не пекло, кожа не трескалась, чудовищная жажда отступила. Вот только все вокруг унылым стало, серым, или это ему так виделось, ведь мертвыми глазами радости не увидеть.

— Писали, что хворь какая-то одолела местных. Мол, медленно, но верно хиреет люд, а ты поди догадайся, что именно случилось или кого они прогневить успели…

Дарий едва слышно хмыкнул — таких историй по всем безымянным землям столько, что пальцев сосчитать не хватит, ни на руках, ни на ногах. Хворают, умирают, встают, идут за родичами — и так снова и снова, снова и снова, будто не лежится покойникам в земле спокойно. Правда, как расспрашивать начинаешь, оказывается все не так просто — одна история хуже другой. Еще и люд таким, как они, не доверяет, все Светозарных требуют, а откуда им в такой глуши взяться?