Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 23

— …Только другой мысли заняты, — прошептал черт и распластался на берегу, погрузив морду в воду.

Сколько так пролежал — неизвестно, а очухался, услышав до боли знакомый голос:

— Ты там утопиться решил?

— Это не так просто оказалось, — откликнулся черт.

— Так надо было поглубже зайти.

— О твоей доброте в моем племени будут слагать легенды.

Агриппа потянула его за хвост и выудила из воды. Поставила на копыта, привычным жестом стряхнула воду с лохматой морды. И глаза ее, эти глаза!.. В самую душу глядели. Будь у чертей душа, конечно.

— И чего пришла? — проворчал черт, старательно отводя взгляд.

— Так тебя искала. Давно, думаю, не видно этого пятачка.

Она легко надавила на его нос, под шерстью разлилось предательское тепло. Черт отмахнулся, попятился, больная нога подогнулась, и он завалился на спину. Вставать не торопился, лежал, глядел в небо. Такое же синее, как глаза Агриппы.

Не растерявшись, она улеглась рядом, закинула руки за голову. Ветер касался ее волос так нежно, будто тоже был к ней неравнодушен, и черт прекрасно его понимал.

Молчать с ней всегда было приятно: они вместе занимались домашними делами и могли за день ни словом не обменяться, а ощущение было, будто даже в тишине они становились ближе. Или так казалось только ему.

— Агриппа?..

— М?

Черт перевернулся набок, склонился к ее лицу, почти касаясь пятачком кончика ее носа.

— Поцеловать тебя страсть как хочется.

Такую оплеуху она ему дала!..

Черт покатился по берегу, упал в воду, встал на четвереньки и униженно глядел на Агриппу, уже стоявшую на ногах. Ее лицо побелело, как полотно, губы сжались в тонкую линию.

— Сколько еще раз тебе говорить? Не смей даже думать!..

— Да не могу! Не могу я не думать! — заорал черт, вскакивая на копыта. — Куда бы ни пошел, чем бы ни занимался, все время о тебе думаю! Только твое лицо вижу! В печь меня брось, сердце вырви, а все одно любить тебя буду!

— Не можешь ты любить, — отрезала Агриппа.

— Ненавижу тебя порой, — горько сказал черт. — И себя ненавижу за то, что никак уйти не могу.

Не знал он, что может такую боль испытывать. Нутро горело, дыхание перехватывало, но он все равно смотрел на нее и готов был ей в ноги броситься, лишь бы не видеть больше этого отвращения в любимом взгляде.

— Я ношу дитя от Мироша.

И птицы перестали петь, и шум реки пропал — только звенящая пустота вокруг. Черт покачнулся, тряхнул головой, неловко переступил с копыта на копыто и осел. Агриппа сделала было шаг к нему, но он выкрикнул:

— Не подходи! Не знаю, что могу сделать. Не знаю…

Он обратился вихрем и взлетел к небу, разметал облака, напугал утиную стаю. Кружился так долго, что потерял счет дням, рухнул дымящейся тушей где-то в болоте и лежал там так долго, что на шерсти начал расти мох.

Шумели деревья, летали птицы, робкие олени паслись рядом, собирая свежую поросль мягкими губами. Затем пахнуло холодом, лес сбросил листву, вскоре и снег выпал. Занесло и болото, и тропы, только вокруг странного вида кочки земля оставалась черной. А потом — солнце, капель, проснулись медведи, воздух наполнился запахами весны и стрекотом насекомых. Пришел зной, земля прогрелась, болото воняло и булькало, кочка потихоньку зарастала травой, только блестящий глаз время от времени медленно моргал да подрагивал хвост, когда оголодавшее зверье пыталось его раскопать.

И снова падали листья. И снова шел снег. И снова весенняя капель капала на макушку.

Год за годом.

Земля сама вытолкнула его на поверхность, будто избавляясь от засевшей занозы. Черт даже не пошевелился — грязный, поросший мхом и грибами, лежал, уткнувшись пятачком в грязь. Даже темные глаза блестеть перестали, затянулись мутной пленкой.

— Не принимаем тебя. Уходи.

Он даже ухом не повел.

Тонкие ветви ближайшего дерева потянулись к нему, обвили поперек живота, приподняли и встряхнули. Черт вяло приподнял голову и уставился на окружившую его громаду весеннего леса.

— Земля тебя не принимает, — повторил скрипучий голос из чащи. — Уходи.

Выкашляв кусок сухой грязи, черт прохрипел:

— Некуда мне идти.

— Ты не наш.

— А «вы» — это кто? Лесное вече?

За наглость дерево хлестнуло его веткой по ляжке, и черт застонал.

— Много здесь разных, тебя никто не узнает и принимать не хочет, — почти обиженно проскрипел незримый собеседник. — И в земле ты не гниешь.

— Так потому что я живой еще.

— Раз живой — уходи.

— Ты бы показался хоть, с кем я говорю?

Ветви перевернули его вверх копытами и встряхнули, на землю полетел мелкий лесной мусор.

— Леший, — натужно прохрипел черт. — Точно леший.

Повисев, он смиренно пробормотал:

— Ты прости уж, лесной батюшка, я, когда падал, особо не видел, куда меня занесло.

— Ветки поломал. Думал, хоть корням корм будет, а ты не помер.

— Прости, — повторил черт. — Я бы мог, но, сам понимаешь, за такими, как я, смерть неохотно приходит.

Ему показалось, что весь лес вокруг раздраженно вздохнул.

— Куда летел? — вдруг спросил леший.

— Не куда летел, а от кого улетал, батюшка. Угораздило меня, представляешь… — Слова не шли с языка, черт хрюкнул и замолчал.

— Ну?

— Скажешь, что это глупость.

— Рассказывай свою байку, не то закину в болото.

Подумав, черт потер морду и начал:

— Меня приютила девица. Исцелила сломанные ноги, выходила. Я жил с ней, помогал, а потом… Леший, а леший?

— Чего тебе?

— Ты любить умеешь?

Чаща заскрипела, стволы задумчиво закачались, взрывая корнями землю.

— Не понимаю, о чем спрашиваешь, — наконец ответил леший. — О любви только люди шепчут. Знаешь, сколько их в этой топи сгинуло?

— А черти? Черти прыгали в топь?

— Хочешь первым стать?

Вдруг лес содрогнулся, ветви отпустили черта, и он упал на землю. Из чащи раздался неожиданно понимающий шепот:

— Так ты от горя слег?

— Получается, так.

Черт подобрал под себя копыта, уселся и стал выводить на земле узоры коготком. Он весь болел — от острия рожек до кончика хвоста. Столько зим прошло, а легче не становилось.

— Лес и мой, — вдруг начал леший, — и ничей. Можно любить лес? Можно. Но станет ли он твоим? Нет. Его не присвоить, как не присвоить землю, из которой растут корни. Землю любить можно, но твоей она не станет никогда. Вот что мне известно о любви.

— Ничего ты не понимаешь, — с горечью выдохнул черт. — Коряги твои, болота… А я о человеке говорю! О сердце, что колотится от одного ее взгляда!..

— Тогда уходи.

— А вот и уйду! Советчик выискался, сидит в буреломе, глупости какие-то городит…

Черт увернулся от потянувшихся к нему веток, обратился вихрем и взлетел в небо. Куда ему было деваться? Конечно, к ней отправился, к Агриппе, чтоб еще хотя бы раз поглядеть на нее. А вдруг она передумала? Вдруг, потеряв его, поняла, что и ее сердце неспокойно?

Дорогу он нашел легко, приземлился в знакомом дворе, спрятался за углом бани. Многое изменилось — и забор появился, и прохудившуюся крышу хлева починил кто-то. Кусты какие-то посадили у крыльца, наличники приладили…

«Подлец, всю мою работу переделал!» — со злостью подумал черт и юркнул в открытое окно.

Агриппа сидела у печи. На коленях — уже подросший пухлощекий дитенок. Она расчесывала пух на его голове, нашептывала мудрые слова, а черт притаился, боялся даже вздохнуть. Как же он скучал по ней, оказывается!..

В избу тихо вошел тот, кого видеть черт хотел меньше всего, — Мирош. Агриппа легко поднялась с лавки, шагнула к нему, большие, потемневшие от солнца руки мужика обняли и ее, и сына, он пробормотал что-то нежное, и столько любви было в его устремленном на жену взгляде, столько нежности, что черт скорчился, упал на колени и расцарапал когтями пол. А хуже всего было то, что Агриппа отвечала ему тем же — той же нежностью, той же невыразимой любовью.