Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 20

Но странно все же… Я же, получается, нового Бога обманул. Пообещал его оружием стать, а сам дал деру, бежал, как тот заяц по полю. А Он ничего. Совсем ничего. Ни кары, ни кошмарных снов, ни-чего-го. Может, ждет чего?

Или простил.

Он может прощать? Светозарные горят, что может. И даже часто это делает, особенно если помолишься. А я-то молиться не умею, так, чепуху несу какую-то, бормочу под нос, какая же это молитва, верно?

Или не верно…

В общем, жив пока. Оба живы.

И все ж таки чувствую себя обогретым! Замеченным. Не клейменным, а выделенным из прочих. Волчара прочитает — засмеет, но так оно и ощущается. Будто кто-то над моей бедовой головой соорудил крышу, сквозь которую никакое зло не пробьется. Может, тот Бог ладонью закрывает мое темечко от опасности… Хотя какое ему до меня дело? Нас таких, бедолаг, слишком много. Так почему Он на меня взор обратил?..

Единственное, перед Лебедем стыдно. Ой как стыдно, батюшки… Руку поднял на друга. На того, кто ничего дурного не сделал. Но справедливости ради замечу, что иначе он бы рассек пополам другого моего друга, а допустить такого я не мог. Лука Светозарных растерзал, да, но ведь не по собственной воле! Из-за натуры волкодлачьей, из-за своей природы. Можем ли мы осуждать волка за то, что он волк? Мне думается, что нет.

Понятия не имею, где мы сейчас, кстати. Может, оно и к лучшему. Вот только метка-то все сильнее чешется. Зовет, окаянная. Я знаю, что это к беде, а бед на наши головы свалилось достаточно. Не хочу больше биться, не хочу рисковать собой и дорогими мне людьми.

Метка налилась темной кровью. Проснулся от боли, гляжу, а под кожей вьются черные вены. Рано я радовался, никакого прощения так и не получил — дали глоток свободы сделать и снова ошейник затянули, да так, что глаза на лоб лезут. Чую скверное что-то. Совсем как этот лохматый песий сын стал, к воздуху принюхиваюсь…

…Не могу больше идти. Отнялась половина тела, почернела. Лука говорит, что от меня воняет смертью. Я и сам чую. Но назад не поверну!..

Змея эта лохматая опоила меня горькой отравой. Проспал черт знает сколько. Не знаю, где мы, но могу шевелить пальцами. Плохой знак.

Вот оно, вот оно, да? Этого Ты хотел?

И чернота сошла, и метка больше огнем не горит, и меня не корежит. Вот только быть я здесь не хочу! Ясно Тебе? НЕ ХОЧУ!

Подрался с Лукой. Умылся кровавой юшкой.

Толченый овес — две горсти.

Воды налить побольше.

Ржаную корку бросить для закваски.

Мед не добавлять — волчара от него чешется, как блохастый пес.

Окаянный тащил меня полем и лесом, полем и лесом… Слюнями своими всю метку заляпал, все думает, что поможет. Глупый волк, глупее никого не…

Подрался с Лукой.

Ведьм чую. Не к добру это.

Зато снова дышу полной грудью. Жаль только, что, если рядом ведьмы, дышать мне может оставаться недолго.

И во что только город превратился?.. Не узнаю его. Цветет все, жизнь всюду. Догадываюсь, кто руку приложил, но не поверю, пока сам не увижу.

…Собрала! Своими глазами видел девиц, размахивавших мечами! Да что там мечи, одна с булавой управлялась так, будто родилась с ней в руках! А вокруг птицы, звери, пышные деревья!..

Убить, кстати, никого не хочется. Мне позволили остаться в палатах, даже в цепи не заковали. Но все равно на душе неспокойно. Муторно. Ведана говорит, что грядет что-то. Верю ей почему-то.

Путать пряжу и пакостить

Пылюха проснулась в темноте. Повела острым носиком, встала на коленки, принялась ощупывать все еще пахнувший лесом сруб.

— Вот оно как… Замуровали! Замуровали, ироды!..

Поморщившись от собственного донельзя противного голоса, она уменьшилась в размерах и проскользнула в горницу сквозь щель.

— Вон оно как. Я и такое умею? Хорошо, хорошо…

Побежала Пылюха, забилась в угол за печью, таращила глаза на недовольно оглядывающегося мужика. Тот чесал свою несуразную голову, бормотал, а потом гаркнул так, что пришлось зажать уши. Откуда-то примелась девица, стала успокаивать здоровяка, а потом и дите заплакало, да так жалобно!..

Почесав кончик носа, Пылюха призадумалась. Это что, получается, у нее теперь дом есть? Свой собственный?

— Вот это да, вот это да!..

Она суетливо закружилась в углу, забралась на стену, а оттуда — на потолок. Цепляясь ломкими когтистыми пальчиками за дерево, она повисла вниз головой, не забывая тревожно глядеть по сторонам — вдруг в избе домовой есть? Но пока все было спокойно, только дите продолжало вопить, а девица гулила над ним, пыталась накормить.

Пылюха пожевала тонкими губами. Ей бы тоже чем-то вкусным перебиться, вот только на столе ни каши, ни мисочки молока. Неужто хозяева никакого угощения не оставляют, чтобы домового задабривать? Тогда понятно, почему его тут нет: можно ж с голодухи помереть!

Девица унесла ребенка, мужик поохал, махнул рукой и вышел за порог. Пылюха тут же спрыгнула на стол, засунула морду в кувшин, полизала — молоко. Правда, от ее прикосновения оно тут же скисло. Отплевавшись, она метнулась к стоявшему у печи котелку, попутно смахнув со стола свечу. Запустив в котелок руки, Пылюха набила рот кашей — жевала так, что за ушами трещало. Острые зубки клацали — клац, клац! Все съела, ничего не оставила, еще и котелок вылизала. Живот раздулся, ходить стало неудобно, потому она юркнула в угол за печью и свернулась калачиком, чтобы поспать — больно уж утомилась.

Проснулась от того, что мужик орал на всю избу, потрясал кулаками, а девица хныкала над пустым котелком. Пылюха высунула длинный нос из укрытия и прищурила глазки-бусинки. Ах вот как? Здоровяк бранит жену за то, что она его с едой не встретила?

Крики мужика Пылюхе не понравились — она вообще не любила громкие звуки, если это, конечно, не грохот пустых горшков, который она сама устраивает по ночам, потому она подумала и решила, что здоровяка надо бы проучить.

Пока Пылюха пыталась придумать, как насолить хозяину дома, тот схватил кувшин и отхлебнул из него, а затем выплюнул все, что успел набрать в рот, и бросился прочь из избы. Судя по звукам, ему там стало нехорошо.

Девица присела, стала собирать осколки разбитого кувшина. И до того она выглядела грустной! Пылюха вздохнула. Ну что за бедося!.. И мужик громкий, и дите вопит…

— Помогу, — прошептала Пылюха, уперев руки в бока. — Помогу!

Хозяюшка собрала черепки, убрала пролитое кислое молоко, распустила косу и ушла к ребенку. Базлавший мужик тоже вернулся — позеленевший, но в целом живой. Он тоже распоясался и отправился спать, погасив свечи.

Свет Пылюхе был не нужен — ее маленькие глазки видели и в темноте. Она выбралась из угла и пошла хозяйничать в горнице: завернула хлеб в тряпицу, перебрала зерна, расставила горшки и кувшины как следует, а потом… Потом ее взгляд наткнулся на прялку.

Подкравшись к ней, Пылюха с придыханием прижалась к отполированному частыми прикосновениями дереву. Все ее маленькое тельце дрожало от обожания, пальчики так и тянулись к натянутой нити. Она уселась на донце прялки, потрогала кудель и схватила веретено.

— Кто ж поможет… Никто не поможет… — приговаривала Пылюха, прислушиваясь к тихому поскрипыванию прялки.