Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 16

Присев, он вынул нож и без малейшего промедления безжалостно полоснул лезвием под коленом.

Кровь брызнула на землю. Ярко взвыл.

Рослава не видела ничего — только залитые кровью голубые глаза, исполненные нечеловеческой муки.

Закончив перерезать сухожилия, староста тоже сплюнул, утер пот со лба и вынул из мешочка что-то маленькое, что-то напоминавшее…

Земля под коленями Рославы стонала от боли. Она чувствовала яростную дрожь, гнев матери, не желавшей принимать кровь своего защитника.

— Руку, руку держи. Вот так, смотри, чтоб не цапнул меня…

Когда староста загнал первый боярышниковый шип под ноготь Ярко, тот заорал так громко, что толпа отступила, но спустя мгновение люди вновь подошли ближе, проклиная его и потрясая кулаками.

На третьем шипе Ярко заплакал. На седьмом его вопли превратились в жалкий скулеж. Рослава больше не видела в его глазах человека — только загнанного зверя, преданного теми, кому он сам всю жизнь был предан.

Те, кого он называл родней, покончили с шипами и взяли в руки камни. Те, кого он называл семьей, разбили ему голову и выбили оба глаза. Те, кого он поклялся защищать, для верности отсекли ему голову топором, а останки бросили в огонь, в котором все еще полыхала конская туша.

А затем их взгляды устремились к Рославе.

Ее грубо подняли на ноги, а она, нисколько не испугавшись, обвела толпу пристальным взглядом.

— Я убью вас, — просто сказала она. — Всех до единого.

Ударившись о землю, Рослава обратилась птицей с женским лицом и взмыла в небо. Ни слезинки не проронила — пустота в груди поглотила все, и лишь теперь она поняла, что то была заботливая лапа Зверя, запущенная в ее нутро, защитившая от безумия. Он забрал все: и любовь, и боль, и ужас от увиденного. Даже воспоминания о бездонных голубых глазах, наполненных сперва невыразимой нежностью, а затем — звериной агонией.

— Кто руку поднял — у того рука отсохнет до локтя. Кто держал — тот во сне удавится, — шептала Рослава, низко кружа над селом. — Пусть молоко скиснет. Пусть хлеб почернеет. Пусть дети никогда глаз не закрывают, а скотина разом падет. Слушай меня, Сыра Земля: не принимай их мягко, не укрывай тепло, отправляй обратно. Деды, не показывайте им дорогу в Навь. Матери, не встречайте у порога. Навь, не давай им имен. Пусть до самой смерти их кличет тот, кого они убили. Пусть он чудится им всюду. Пусть они слышат его шаги. Пусть будет так. Не моим словом — его кровью. Не моим гневом — их общей виной. Не этим днем, а всеми грядущими.

Она в последний раз пролетела над крышами, над огнем, все еще полыхавшим в мертвом поле, по-птичьи вскрикнула и черной стрелой помчалась прочь, унося с собой приглушенную боль и не зная, что в грядущем Доля приготовила ей встречу еще с одним наивным преданным сердцем.

Сердцем, которое она возненавидит до тошноты.

И налетели волки-метели

«Взгляни. Пожалуйста. Ну пожалуйста…»

Не смотрела. Упрямо колотила мешок деревянным мечом и пыхтела так, что вокруг ее головы клубился густой белый пар.

Свят посмотрел на собственные пальцы, сжимавшие рукоять. Длинные. Когда они успели так измениться?..

Ему все время казалось, что он застрял в том возрасте, когда они с Дарием крали еду и убегали к реке, чтобы весь день проваляться на нагретом солнцем берегу. Но пока он предавался воспоминаниям, время шло, меняло их дружбу и…

…Принесло с собой Варну.

Ему хватило одного взгляда тогда. Из памяти стерлась и первая встреча, и ее выходки, но осталось чувство, имени которому он так и не дал, потому что все, что приходило в голову, казалось недостаточным. Ему всегда хотелось назвать это чувство болью, но даже она не была столь мучительной.

Его били, его заставляли заниматься на площадке до кровавых мозолей, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что раздирало его изнутри, — агонией, выворачивающей кости.

Поговорить бы с кем-то, рассказать все, вот только говорить Свят никогда не умел, да и вызывающих доверие слушателей не было. Только Дарий.

Дарий.

Он тоже изменился за прошедшие зимы. Вытянулся, помрачнел, стал еще бледнее, чем прежде. Свят часто наблюдал за ним украдкой, пытался понять, что в нем такого, чем он отличается от него и почему Варна…

Дарий всегда умел говорить и легко делился чувствами. Может, это ей в нем и нравилось?..

— Гореслав приедет, а ты как был соплей, так и остался. Накажет же.

Свят содрогнулся всем телом и уставился на Варну. Та утерла пот со лба рукавом и накинула на плечи плащ, облепленный снегом.

Нина говорит, что она повзрослела. «Стала девкой». Свят тоже видел изменения, но не называл их никак, только чаще жмурился, отчаянно пытаясь заставить себя не смотреть. Выглядел он, должно быть, жутко, потому что каждый раз, когда Варна замечала его взгляд, ее лицо искажала гримаса не то отвращения, не то болезненной жалости.

Ему не хотелось ее жалости. А вот всего остального — отчаянно.

— Не накажет.

Отбросив косу за спину, Свят вонзил меч в снег и оперся на него, уставившись на притоптанный сапогами снег.

Он даже ей в глаза смотреть не может! Будущий Светозарный, как же…

— Унесешь мечи?

Свят кивнул, не поднимая головы.

Он бы в костер вошел, если бы она попросила.

Снег скрипел под ее сапогами, когда Варна уходила с площадки. Свят дождался, пока она отойдет подальше, и только тогда посмотрел ей вслед — темная коса покачивалась при ходьбе, плащ рвал ветер.

Раньше он ждал, что это пройдет, что тот голод, который разъедал его нутро, просто исчезнет, но он становился лишь сильнее. Из большеглазой девчонки Варна выросла в сильную упрямую девицу. И стала еще красивее.

Свят ненавидел это. И себя тоже.

А еще ненавидел то, как Варна и Дарий запирались и секретничали. Каждый раз, когда их голоса, приглушенные каменной стеной, доносились до него, Свят едва сдерживался, чтобы не сделать что-нибудь ужасное и непоправимое.

Единственным, что помогало ему держать себя в руках, была мечта о грядущем — о том, что они вместе отправятся в Ясностан, чтобы стать Светозарными. Без Дария. Без его жалостливого влажного взгляда, из-за которого Варна глупо улыбалась и порой бодала его лбом, как неразумное животное, просящее ласки.

«У меня ласки она никогда не просила», — думал Свят, раздраженно швыряя мечи на пол сарая.

Иногда он думал, что дело в тени, которую он выпускал в бою, но вскоре от этой успокаивающей мысли пришлось отказаться — Варна не боялась ее, даже билась с ней, глядя в черные провалы глаз нездешнего создания. Посему выходило, что дело было в нем самом.

Свят нехотя направился к церкви. Ветер стал совсем ледяным и быстро выстудил нутро, солнце закатилось за земной край и уступило место ранним звездам. Этот вечер должен был стать таким же, как десятки предыдущих зимних вечеров, но, открыв тяжелую дверь, Свят увидел Нину, грозно смотревшую на столпившихся вокруг нее подопечных, и понял, что у наставницы есть для них очередное дело.

— Дверь закрой и подойди, — велела Нина, привычным жестом поправляя сползавшую с глаза повязку. Стоило Святу приблизиться, как она продолжила: — С собой я возьму Варну и Дария. Остальных заберут Мстислав и Тихомир.

Не успев подумать, Свят выпалил:

— Если опасно, потребуется помощь.

Его голос не так давно изменился, из высокого мальчишечьего превратился в мужской — густой и низкий. Порой Свят не узнавал его и сам вздрагивал, открывая рот.

— Мы справимся, — упрямо возразила Варна.

— Свят прав, — неожиданно согласилась Нина. — От Дария толку не будет, если попадем в переделку.

— Он умеет держать оружие, — продолжала настаивать Варна.