Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология), стр. 11
— Мать моя, — захрипела стрыга, — дитя ждет. Не хочу… Столько горя от меня…
Дарий отпрянул, словно его ударили. Изя упала на пол с глухим стуком и не шевелилась, только подрагивали кисточки на ушах. Варна же, оглушенная и потерянная, наконец дотянулась до меча.
— Проверь Ромашку, — велела она. — Ну! Давай!
Пятясь, Дарий вышел из бабьего кута. Присел у тела старушки, закрыл глаза.
Короткий взмах меча… И тишина. Только тяжелое дыхание Варны и вой ветра в горнице.
Схоронили стрыгу как следует — в рот положили большой камень, отрубленную голову закопали лицом вниз подальше от тела, а в небьющееся сердце вбили дубовый кол.
После смерти Изя так и не приняла человеческий облик, но Дарий знал, что в его памяти она навсегда останется любопытной разумной упырицей, а не бессердечной нечистью. Глупая маленькая стрыга… Забрасывая ее тело землей, Дарий думал только о том, что она оказалась куда смелее его самого. От всего отреклась — и от жажды, и от вечной жизни, не испугалась ни охотницы с мечом, ни покойника с косой, пришла за смертью. Он бы так не смог.
«Впредь буду стараться быть таким же, как маленькая стрыга, — обещал он себе, покидая бор. — Коль уж она так смело в лицо смерти смотрела, то и я должен».
— Может, все же сжечь стоило… — вслух размышляла Варна, прилаживая сумку к седлу. — Но не выкапывать же ее, да?..
Ромашку селяне унесли в домовину, поближе к мужу. Провожать ее они не пошли — Варна продолжала строить из себя матерую охотницу, Дарий же чувствовал себя виноватым в смерти старушки. Что-то подсказывало ему, что, не начни он медлить, Изя на Варну даже не напала бы, позволила бы ему убить себя после нападения на Ромашку, но ему даже на это духу не хватило. Рука не поднималась, пока выбор между жалостью к стрыге и страхом за Варну не встал.
Стиснув зубы, он забрался в седло.
«Трус. Слабак. Должен был сам Изю убить, а я обрек бедную на мучения, даже быструю смерть подарить ей не смог».
Из Заречного уезжали в гнетущем молчании. Варна — с новыми шрамами на теле, Дарий — с такими же шрамами на небьющемся сердце и маленьким перышком, спрятанным под кожаным нарукавником.
Пустить кровь, окропить тропинку
Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи — и дальше идти, в чащу, к болотам. Там, утопая по щиколотку в трясине, стряхнуть рубиновые капли под ноги, смотреть, как жадное нечто поглощает их, засасывает, бурлит кровавыми пузырями…
И ничего. Снова ничего.
А ведь Дарёнка говорила, что на запах крови обязательно кто-то придет, да не просто придет, а изъявит желание поделиться силой. Однако дни сменяли друг друга, ясные утра превращались в темные ночи, а к ее порогу так никто и не наведался.
Руки саднило — длинные царапины превращались в такие же длинные шрамы, уродуя нежную светлую кожу. Пришлось вернуться в чащу, а оттуда — домой, ждать рассвет да прикладывать к ранам заживляющие травы.
Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи…
И снова, и снова, до тех пор, пока руки не расцвели алыми ранами, пока ноги не перестали слушаться. От бессилия ей хотелось выть — Дарёнка давно научилась и птицей обращаться, и мужиков взглядом привораживать, и все это благодаря тому, кто к ней из лесу вышел. Ее же, Руслану, могучие силы стороной обходили, будто недостаточно им было ее подношений.
Пустить кровь, окропить ею тропинку, напоить лесные ручьи…
Закричала сорока, перепрыгнула с ветки на ветку, поглядела на Руслану блестящим темным глазом. А та сидела на земле, подставив ветерку горящие раны на руках, и горько плакала. Никому она не нужна, не стать ей могучей и сильной, только зря кровь переводила все это время, получается.
Стоило ей подумать об этом, как топь забурлила, пошла алыми пузырями. Над затянутой тиной поверхностью взметнулся пар — густой, белый. Горячий ветер ударил в лицо, заставил Руслану торопливо отползти от вскипевшей трясины.
Сначала из мутной грязи появились два торчащих уха, затем — страшная песья морда с мертвыми белыми глазами. Тварь подходила ближе, черная шерсть, длинная и лоснящаяся, ниспадала с плеч, а на собачьем пузе оказалась короткой и жесткой на вид. Передние лапы переходили в лохматые кисти, и весь облик чудища показался Руслане насмешкой над всем человеческим.
Она медленно отползала от топи, взрывая пальцами сырую землю, но не сводила взгляда с жуткой твари, замечая все больше уродливых черт в ее облике: пальцы с толстыми черными когтями, проплешины на поросшем шерстью животе.
Тварь выбралась из болота сухой, и там, куда ступала ее лапа, трава съеживалась, сгорая в незримом пламени, и поднималась в воздух не то пеплом, не то черной пыльцой.
Руслана вскочила на ноги и побежала прочь. Ничего ей больше не нужно было: ни заманивающий в любовные сети взгляд, ни крылья — только бы убраться отсюда, только бы никогда не видеть этого!
Тяжелое тело навалилось на спину, она упала, приложилась подбородком о землю. Горячие руки-лапы рвали ткань, сама земля стонала под ней, воспротивившись поруганию.
А дальше — только боль, яркая, острая, беспощадная.
И с каждым мгновением становилось только хуже. Глаза Русланы побелели, как у вареной рыбы, дыхание вырывалось изо рта густым паром, на коже оставались пузыри ожогов от каждого прикосновения нечистой силы.
Тварь отстранилась почти нехотя. Руслана, ни живая ни мертвая, осталась лежать на подстилке из сожженной травы и засохшего мха. Ее лишенные блеска глаза следили за тем, как тварь уходила обратно в топь — вот по колени зашла, по грудь… А вот и уши скрылись. Только кровавые пузыри по поверхности пошли.
Руслана медленно села, прижала ладонь к покрытому ранами и ожогами животу. Ошметки сарафана валялись вокруг, словно перья разорванной птицы.
Встать сразу она не смогла — падала на стертые колени, цеплялась за низко висевшие ветви. Ненавидеть бы ей тварь, что так с ней обошлась, но тепло, разлившееся по животу, говорило, что нечисть подарила ей то, о чем Руслана так долго просила, — силу. Вот только не ей она принадлежала, а тому, что отныне зрело в ее утробе.
Шатаясь и оступаясь, она побрела домой. Земля стонала под ее ногами.
После Коляды — жить
Истертые сапоги скользили по тонкой корке льда, успевшей намерзнуть за ночь. Ветер нес с собой запах скорой зимы, а вместе с ним запахи страха и невыразимого ужаса.
Ей бы оставаться в Красной Ниве, лежать на тюфяке да пускать слюни, но разум оправился, исцелился, пусть и не полностью: то и дело срывавшийся снег пугал, треск льда заставлял вздрагивать. А ведь когда-то она ничего не боялась. Вернее, разучилась бояться. Теперь же… Если старые боги смилостивятся, она еще повоюет. А коль нет…
— Ну и сдохну, — прошипела Дива, выдыхая облако пара. — Никогда смерти не боялась и теперь дрожать пред ней не собираюсь!..
Украденный нож она не выпускала из рук даже во сне — все прижимала его к груди, будто заточенное лезвие могло починить то, что сломалось внутри, или вырезать гниль, заползшую под кожу той страшной зимой.
Там, в доме для хворых разумом, ей постоянно казалось, будто под кожей копошатся не то жуки, не то черви, и лишь спустя множество седмиц она поняла, что твари плодились не под кожей, а в ее голове.
— Давно надо было сбежать… Размякла. Обабилась. — Шепот обжигал губы.
В последний банный день баба-лекарка отправила Диву за водой. Та пошла, достала ведро из колодца и увидела отразившуюся на водной глади женщину — худую, жалкую, изможденную. Она была бы рада ее не узнать, вот только именно это лицо Дива видела после страшной смерти мужа.