Путь к бессмертию. Дилогия (СИ), стр. 37

Я впервые чувствовал такую невероятно мощную Ци.

Старейшинами могут стать только люди, сформировавшие «Ядро». Так что, я понимал, что она намного сильнее меня.

Несколько секунд она буравила меня взглядом, и только потом спросила:

— Как это понимать?

Голос был ровным. Но у меня по спине всё равно пошёл холод. Потому что иногда самый страшный гнев — именно тот, который ещё не вышел наружу.

Я сложил руки и заставил себя говорить сразу, не мямля и не пытаясь выдумывать удобную полуправду.

— Старейшина, они пришли ночью на пик Весенних Трав, чтобы убить меня. Я решил защищаться. Остальных убили Взрывные Печати. Фан Лэй выжил. С ним я сражался сам.

Она молчала.

Я продолжил.

— Их было четверо. Один на пятом уровне, двое на четвёртом и Фан Лэй на третьем. Они пришли скрытно, обходной тропой. Этот младший защищался.

Му Цинлань медленно перевела взгляд на тела. Потом — на остатки Ци в воздухе. Потом — снова на меня.

Наверное, на её месте любой нормальный старейшина задал бы ещё десяток вопросов.

Кто.

Почему.

Откуда узнал.

Чем именно взрывал.

Почему вообще Слуга таскает с собой такой запас печатей, будто собирается открывать собственную лавку убийств.

Но она не стала.

Потому что, видимо, и так уже всё понимала.

И вот тогда её гнев вышел наружу.

Не в крике или жесте.

Просто воздух вокруг нас вдруг стал таким тяжёлым, что мне показалось — я сейчас рухну на колени. Где-то в глубине горы что-то загудело. Земля под ногами дрогнула. Сосны дальше по склону зашелестели разом, будто по ним ударил невидимый шторм. Камешки на тропе задрожали и покатились вниз.

Вся гора… будто испугалась ее силы.

Я в жизни не видел ничего подобного.

И, если честно, предпочёл бы ещё долго не видеть.

На миг мне стало по-настоящему страшно.

Не так, как от Фан Цзюня.

А глубже.

Это был первобытный страх чего-то непреодолимого. Как страх перед падающим метеоритом или огромным наводнением.

Я замер, боясь лишний раз вдохнуть.

Но Му Цинлань даже не посмотрела на меня по-настоящему.

Весь этот гнев был не на меня.

Она медленно произнесла:

— Чэнь Гуан совсем забыл границы. Его ученик смеет своевольничать на моем пике⁈ — с каждым ее словом Ци вокруг становилась все сильнее.

Потом Старейшина подняла руку.

С тела одного из мертвецов к ней в ладонь сорвалась ученическая табличка.

«Пик Тысячи Мечей».

Ну да. Как будто тут ещё могли быть варианты.

Му Цинлань сжала пластину так, что та хрустнула.

Потом посмотрела на меня.

— Никуда не уходи.

Очень своевременный совет.

Будто я после всего этого собирался на прогулку.

— Да, старейшина, — тихо ответил я.

И она исчезла.

На этот раз именно исчезла — рывком света, от которого воздух ещё мгновение оставался натянутым, как струна.

Я остался один.

Ну, не считая трупов.

И с очень живым пониманием, что, похоже, только что стал случайным свидетелем того, как старейшины начинают разбираться между собой.

Неприятная честь.

Ждать пришлось недолго. Наверное. Точно не скажу…

Когда вокруг валяются мертвецы, а ты стоишь на чужой горе, стараясь не думать об убиенных тобою бедолаг, а также о том, что один из самых сильных людей в твоей новой жизни только что ушёл выяснять отношения с учителем твоего врага, чувство времени работает плохо.

Му Цинлань вернулась так же внезапно, как и ушла.

И по её лицу я понял всё сразу.

Ничего не вышло.

Не в том смысле, что старейшина Чэнь победил её. Нет, до такого мои мысли не дотягивались. Просто не вышло по-настоящему решить вопрос разговором.

Лицо у неё было спокойным. Но слишком жёстким и холодным.

Она посмотрела на меня, потом на мёртвых.

— Фан Цзюнь не был здесь, — сказала она.

Я молчал.

— А мёртвые не свидетельствуют.

Вот и всё. Похоже, никто никакой ответственности не понесет.

Ну, не считая мертвецов, да.

Без приказа, без прямых следов, без его собственной фигуры на месте бойни — старейшина Чэнь, конечно же, мог сделать удивлённое лицо, развести руками и заявить, что младшие ученики иногда бывают слишком самостоятельны.

Как удобно.

Му Цинлань несколько вдохов смотрела в ночь.

Потом сказала:

— С сегодняшнего дня ты наказан.

Я моргнул.

Надо признать, это было неожиданно.

Нет, логично. Где-то в глубине души я даже ждал чего-то подобного. Всё-таки бойня на горе, взрывы, четыре трупа — не тот фон, на котором тебя обычно гладят по голове и выдают вкусняшки.

Но всё равно.

После такого слова «ты наказан» прозвучали как-то почти обидно.

Она продолжила:

— Пять лет затворничества в этом саду. Без права покидать его пределы.

Я поднял глаза.

Му Цинлань говорила совершенно спокойно.

— С этого момента внешний сад будет закрыт формацией. Вход и выход ограничены. Без моего разрешения ты не покинешь эту территорию.

Она замолчала и несколько секунд смотрела на меня. А я старался делать самое жалостливое лицо, потому что все-таки я тоже тут жертва…

Потом она достала из рукава небольшую нефритовую пластину — зелёную, с тонкой резьбой в форме листа — и протянула мне.

— Это ключ, который позволит пройти сквозь формацию. Только на случай, если тебе понадобится выйти для ухода за внешними участками сада или по прямому поручению.

Я взял пластину обеими руками.

И вот тут всё окончательно стало на свои места.

«Хех, наказание… ну да, конечно», — хмыкнул я про себя.

Пять лет сидеть на горе старейшины, в месте с прекрасным Ци, под защитой формации, среди растений, книг, печатей и тишины, куда больше никто не сможет так просто пробраться с мечом. При этом имея ключ, чтобы при желании выйти, сославшись на необходимость.

Потрясающе суровая кара.

Я чуть не улыбнулся. Но сдержался. Потому что это было бы уже неприлично.

Хотя бы внешне я должен выглядеть расстроенным.

Му Цинлань прекрасно понимала, что делает. И я тоже понял.

Она не могла открыто взять меня под руку и объявить: «Теперь этот ученик под моей полной защитой, попробуйте только коснуться».

Судя по всему, старейшина Чэн был в лучшем положении, чем она. Поэтому ей нельзя было идти на конфликт.

Но она под предлогом наказания могла поставить вокруг меня защитную печать, чтобы все сразу поняли: никто не сможет меня убить.

«Должен признать, старейшина Му, вы оказали мне большую услугу. И я этого не забуду».

Впрочем, в безвозмездное добро я не верил. Она определенно чего-то от меня хочет. Но чего?

Думаю, совсем скоро она озвучит цену своей доброты. А до тех пор я буду пользоваться этой добротой. И если эта цена мне не понравится, просто сбегу.

Я склонил голову ниже.

— Этот младший принимает наказание.

На губах Му Цинлань, кажется, мелькнуло что-то почти незаметное.

Не улыбка. Скорее лёгкое одобрение тому, что я не стал играть в дурака и делать вид, будто ничего не понял.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра тела уберут. Следы твоих печатей тоже. До тех пор остаёшься здесь. И ещё одно, Мин Хао.

— Да, старейшина?

Она посмотрела на меня так, что у меня в груди всё само собой собралось.

— Если хочешь прожить эти пять лет с пользой, культивируй всерьёз.

Сказав это, она развернулась и пошла прочь по тропе.

На этот раз не исчезая, а пешком.

И в этом почему-то было ещё больше веса, чем во всех её вспышках силы.

Я посмотрел на нефритовую пластину.

Потом на вход в сад.

Потом на тёмный склон горы.

«Пять лет, значит. Ну, наверное, для бессмертного это и правда не такой уж и большой срок», — пришло мне в голову.

Когда-то в прошлой жизни эта цифра показалась бы мне приговором.

Пять лет взаперти. Пять лет, в течение которых мир идёт мимо.

А сейчас я видел совсем другое.

Пять лет под защитой. Пять лет в месте, где Ци густая, чтобы культивировать. Пять лет, за которые можно вырастить свой сад. Освоить техники. Поднять уровни. Сделать запас печатей таким, чтобы у любого очередного Фан Цзюня начиналась изжога уже от одного моего имени.