Когда умирает король, стр. 75
В ванной Юлия кладет в свою черную сумку от Marc Jacobs недавно купленный пистолет. Это, конечно, незаконно, но использовать его никто не собирается — так, для уверенности. Затем Юлия открывает дверь ванной, проходит в гостиную. Мама все еще сидит на диване, уже с новой порцией алкоголя. Такая хрупкая и растерянная, думает Юлия. Остается надеяться, что мама скоро опомнится и начнет смотреть в будущее, решит, что с ним делать. Теперь-то она свободна. Юлия громко прощается с мамой и говорит, что пошла по делам.
— Что еще за дела? — удивленно кричит мама в спину Юлии, но джин убаюкивает ее, отодвигая все вопросы на периферию сознания.
— Пока-пока, — снова кричит Юлия. Так же, как она прокричала в тот раз. Тогда все ощущалось по-другому: она была растеряна и шокирована, она только что потеряла лучшую подругу. И отца — в некоторой степени. Потому и уехала, что ее заставили и приказали молчать. Она согласилась. Против воли, конечно.
Но на сей раз Юлия Сандерсон сделает иной выбор. Такой, какой следовало сделать еще тогда. Она не отступит, не испугается. Тень отца больше не нависнет над ней, но и не защитит. Она одна, и она вернулась. Пора выйти из этой тени и вытряхнуть наружу все то, о чем так долго умалчивалось. Настал ее черед подняться и подчинить тех, кто в свое время подчинял других. Юлия рада приглашению Форса. Увидимся, скотина, и ты даже не представляешь, что тебя ждет.
18 ИЮЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ХАРТОЛА
У Сааны не выходят из головы слова старой ведьмы из той статьи в «Хюмю». Что, если порог — это не только место, где утонула Хелена, а, допустим, человек, стоящий за всем этим? «Забрал порог», — так сказала старушка на кладбище. Может, это намек на фамилию? Саана гуглит «порог» и сразу натыкается на предлагаемый перевод. Ее прошибает холодный пот, когда глаза видят: «Порог, Fors[67]». Ну конечно! Саана хватает телефон и выходит из дома.
Вскоре она видит церковь и подсветку аптеки. Отчасти Саана жалеет о своем решении проехаться до церкви. Пошла бы лучше в «Ванха Местари», выпила бы бокальчик-другой. Но Хелена будто утягивает Саану в свое прошлое, и та начинает странным образом ощущать ее присутствие, слышать ее голос.
Саана резко тормозит, и на гравии перед церковью остается глубокий след от велосипедных шин. Что-то в Антти-Юхани Форсе настораживало изначально, заставляя избегать его общества, и теперь она задаст наконец все свои вопросы. Страдала ли Хелена суицидальными наклонностями? Была ли влюблена в кого-то? Как Форс мог забыть о Лауре Мальм?
Подходя к церкви, Саана посылает Яну в «Вотсапп» приветственное фото с хартольского кладбища. Ян отвечает ей гифкой с бьющимся сердцем. «Как слащаво», — комментирует Саана, и Ян в ответ закидывает ее кучей сердечек и добивает щенком, сердце которого буквально выскакивает из груди. Как следует отсмеявшись, Саана собирается с духом для встречи с Антти-Юхани Форсом. С тем, кто скрывается за маской ханжества и постоянно лжет, нужно держаться пожестче и идти напролом.
Парковка около кладбища пуста, и вокруг все как-то затихло. Саану преследует странное чувство. Будто в данный момент на кладбище королевской общины присутствуют лишь она и мертвецы.
Тяжелая дверь церкви поддается Саане. Открыто. Значит, Форс точно на месте. Постепенно ее глаза привыкают к полумраку. Она отправляется прямиком в главный зал. Вот и дверь. Саана ищет глазами пастора. Откуда-то доносится приглушенный стук. И тогда на противоположном конце зала она видит что-то странное. У нее плохое предчувствие. Словно у алтаря кто-то лежит.
ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА
— Вера, надежда, любовь. Говорят, каждый год несколько избранных девушек получают в этом лагере особое крещение. Оно делает их святыми, — прошептала вожатая и жестом попросила Хелену наклониться поближе. Они стояли в женском туалете. Хелена жадно внимала каждому слову вожатой, сказанному тихо и интимно.
— И кого уже так покрестили? — спросила она, и мрачноватый туалет накрыла напряженная тишина.
— Иирис, Лауру и Катю, — сказала вожатая. — А в этом году пока еще никого.
Парень рассказывал, что тихая и приветливая девушка, которая работала в лагере уже пятый год подряд, была посвящена во все тайны. Но ему она бы ни словечка не доверила. Пришлось посылать на разведку Хелену.
Внешне девушка была ничем не примечательна, как обои на стене, и, пожалуй, именно поэтому она могла видеть больше остальных. А сейчас эти доброжелательные обои выбалтывали Хелене секреты, о которых остальные и слыхом не слыхивали.
Все эти вещи происходили тихо и «во имя святости».
Сначала выискивали тех, у кого неблагополучная жизнь.
Нет родителей, детские травмы, алкоголизм в семье и прочее. Затем начинали выстраивать доверительные отношения, давать обещания, клясться в верности и всячески выделять из толпы. Никто не знал, что конкретно там творилось, однако и без того причудливая атмосфера всего происходящего усугублялась тотальной тишиной. Угрозой, облаченной в одежды святости.
И было неясно, что случится, посмей хоть кто-нибудь открыть рот.
Хелена смотрела на девушку, пытаясь переварить услышанное.
Ходил слушок, мол, Лаура не сумела сдержать клятву молчания, и после лагеря о ней уже не было ни слуху ни духу.
Лаура слилась с прошлым, превратившись в устаревший календарь.
Лето кончилось, в Хартолу нагрянула дождливая осень. Никто ни о чем не спрашивал и когда выпал первый снег. А в 1987 году он выпал на удивление поздно, аж в декабре.
И вновь пришла весна, весной — очередная группа конфирмационного лагеря, а теперь и это лето — с Хелениной группой. С теми, кто каждый вечер сидел у костра и пил контрабандный алкоголь, пел псалмы, влюблялся и много чего еще.
С теми, кто ждал чего-то прекрасного, волнующего и по ночам горланил «All night, all day, angels watching over me my Lord»[68].
— К тебе уже подходили? — спросил у Хелены парень, когда они снова оказались наедине. Они стояли, опершись на стены мужского и женского домиков, — это было отличное место, полоска густой тени между строениями.
— Ко мне? А я при чем? — удивилась Хелена.
— Потому что ты очень красива, — начал парень уверенно, но вскоре опять оробел. — Они наверняка захотят сделать тебя вожатой, с красивыми всегда так.
Хелена покраснела, не зная, что сказать. Они поцеловались.
Поцелуй прервали пронзившие воздух крики. Хелена и парень нехотя оторвались друг от друга и осторожно пошли выяснять, в чем дело.
— Присоединяйтесь, мы стащим пасторские кальсоны и нацепим их на флагшток, — гоготали пацаны. Их было трое.
Парню было не до этих детсадовских приколов — он же вожатый. Зато Хелена вместе со всеми отправилась в комнату Антти-Юхани Форса, что находилась отдельно от всех: то была территория руководителей.
Пока ребята искали подходящие для флагштока вещицы, Хелена обратила внимание на прикроватную тумбочку. Там лежала знакомая резинка для волос. Красивая девушка, ее рыжие струящиеся волосы, крохотные веснушки.
18 ИЮЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ХАРТОЛА
Ян был так измотан, что даже не нашел сил сообщить Саане о своем возвращении в Хартолу.
Хейди, наверное, уже отметила про себя его по-идиотски довольное лицо — каждый раз, когда приходят эсэмэски от Сааны. А еще Хейди видит, как все его тело будто сдавило печалью. На одно мгновение Ян воображает, как снова оказывается в объятиях Сааны, вдыхает ее восхитительный запах, утихомиривает бушующую скорбь и чувствует себя живым. Но договариваться о встречах пока рано: наверняка появятся какие-нибудь препятствия. Они с командой будут неразлучны еще как минимум 48 часов.
Как прекрасна земля, как возвышенно небо. Ян чувствует, что ходит по краю. Его мысли перескакивают с искристой любви на неописуемую тоску и глубочайшую печаль. Как прекрасна земля, как возвышенно небо. На цветистом пригорочке — пение птиц. Но темны эти воды, как темны эти воды. У Яна в голове раздается эта песня. Мама хотела, чтобы именно она звучала на ее похоронах. Яна переполняет горечь.