Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 90

Увидел, как в лунном свете блеснули Надины колени. Надежда поднялась с дивана – тот на её действия не отреагировал. Но снова стрельнул пружиной, когда я сел. Краем глаза я заметил, что на окне вновь безвольно повисла потревоженная сквозняком штора. Увидел, что Надя выпрямилась и словно поплыла к двери. Именно поплыла: над полом. Потому что при ходьбе паркет в комнате всегда скрипел – сейчас он Надино перемещение проигнорировал. Я сдвинулся к краю дивана – пружины прокомментировали мои действия троекратным потрескиванием. Надя снова призвала меня к тишине. Паркет в прихожей отыграл невнятную мелодию, точно расстроенное пианино. Полоски света вокруг двери мигнули, словно между источником света и дверью на пару секунд появилась преграда.

Надя подошла к двери, с пистолетом наизготовку. Я поймал себя на том, что любовался силуэтом её фигуры – не гадал, что именно творилось сейчас в прихожей. Невольно улыбнулся. Подумал о том, что подобная реакция – чудачества молодого организма, который жаждал секса даже в минуты возможной опасности. Я всё же поднялся с дивана. Но к двери не поплыл, а потопал: так мне показалось. Показалось не только мне: Надя вскинула руку – я послушно замер. Поправил соскользнувшие на пах трусы (хоть это я проделал бесшумно). Надя сместилась к стене (паркет снова проигнорировал её движения). Опустила руку на дверную ручку. На пару секунд замерла, словно подсчитывала количество прозвучавших в прихожей скрипов. Затем направила в сторону источника скрипов пистолет. Приоткрыла дверь.

– Свои, внучка, – прозвучал в прихожей тихий мужской голос. – Спокойно, сдаюсь.

Паркет снова застонал: и в прихожей, и у меня под ногами.

Я подошёл к двери – зажмурился от яркого света. Надя опустила пистолет. Я посмотрел поверх её головы – встретился взглядом с глазами деда Жени, который замер посреди прихожей с поднятыми на уровень груди руками и улыбался.

– Чего не спите‑то? – спросил Евгений Викторович.

Он посмотрел на Надю и поинтересовался:

– Я руки‑то опущу?

Надежда тряхнула головой, спрятала за спину пистолет – тот взглянул дулом мне под ноги.

– Конечно. Извините.

Надя попятилась, упёрлась в меня ягодицами.

Дед Женя улыбнулся, стрельнул взглядом в дверь Ромкиной комнаты.

– Это я виноват, что забрался к вам, как вор, – сказал он. – Не хотел вас будить. К Верке сумку занёс. Дай, думаю, тихонько помоюсь, пока вы спите. Смою с себя больничную грязь. Я ополоснулся перед самолётом. Но это… такое.

Евгений Викторович махнул рукой – плавно, словно не решился на резкое движение. Холодный ствол прикоснулся к моей ноге. Я положил руки на Надины плечи.

– Вы спите, спите, – сказал дед Женя. – Я ополоснусь по‑тихому. И сразу уйду.

– Да какой уж теперь сон, – сказал я. – Что врачи‑то сказали? Назначили лечение? Рассказывай.

Евгений Викторович покачал головой, сверкнул седой шевелюрой.

Он указал на дверь в Ромкину комнату и тихо произнёс:

– Не здесь. Ромочку разбудим. Ему скоро в школу.

Дед Женя опустил взгляд на Надино лицо.

– Всё расскажу, – пообещал он. – Как на духу. Помыться бы только сперва. Воняет от меня, как от… сильно, в общем.

Надежда кивнула.

– Конечно, Евгений Викторович, – ответила она. – Сейчас принесу вам чистое полотенце. А потом заварю чай. С мятой.

За кухонным окном покачивали тёмными ветвями деревья – на фоне чуть посветлевшего неба и освещённого фонарями шоссе. Чуть слышно потрескивала оконная рама, шумела вода в стоявшем на газовой плите чайнике. Запах мяты и свежезаваренного чая смешался в воздухе кухни с ароматом цветочного мыла, которым благоухал усевшийся за стол около окна дед Женя. Табурет под дедом потрескивал, точно радовался возвращению хозяина. Надя позвякивала посудой – расставляла на блюдцах чашки, раскладывала чайные ложки. Дед Женя радостно улыбался. Посматривал то на меня, то на Надежду. Мешки под его глазами уменьшились в объемах – поездка в московскую больницу явно пошла Евгению Викторовичу на пользу.

Надя поставила на стол чашки с чаем: передо мной и перед дедом Женей. Принесла чашку и для себя. Уселась за стол, звякнула крышкой сахарницы.

Я пристально посмотрел на деда и сказал:

– Ну? Рассказывай. Что сказали врачи?

Дед Женя усмехнулся, покачал головой – его волосы заблестели, подобно праздничной мишуре.

– Всё, – сказал дед. – Не вылечить меня.

Дед замолчал, сыпанул в чашку сахар, застучал по краям чашки ложкой.

Надя замерла, посмотрел деду Жене в лицо.

Я приподнял брови и спросил:

– Что значит: всё? Какой диагноз поставили? Что конкретно сказали?

Дед Женя вздохнул – табурет под ним тоскливо скрипнул.

– Так и сказали, Санёк. Не вылечить. Главный московский академик мне заявил: «Всё, Евгений Викторович, приплыли. Не сделаешь ты больше детей. Как ни старайся. Старый ты стал. Не ре… не ре‑про‑дуктивный».

– В каком смысле? – сказал я.

Надина рука замерла в воздухе – не дотянулась ложкой до сахарницы.

Дед Женя посмотрел мне в глаза.

– Так… в прямом. Не настрогаю я больше детишек. Всё. Приплыли, как сказал доктор. Ваша очередь, Санёк, продолжать род Медведевых. Я больше для этого не гожусь. Старый стал и не ре…продуктивный.

Дед снова застучал ложкой по чашке.

Мне показалось: его глаза хитро блеснули.

– Сердце‑то здесь причём? – спросил я.

– Сердце? – повторил Евгений Викторович. – Сердце здесь ни при чём. Я же говорю: старость. Ты‑то, Санёк, небось, в свои семьдесят с хвостом ещё детишек на стороне клепал. А я вот… всё, отстрелялся. Не репродуктивный. Академик сказал, что могу теперь не осторожничать… если чего. Но на это «чего» пока ещё способен. Только сработаю вхолостую. Вот так вот, ничего не поделаешь.

Дед Женя развёл руками.

Ветер с улицы снова навалился на окно – деревянная рама чуть слышно застонала.

– С сердцем‑то что? – сказал я.

Евгений Викторович пожал плечами.

– А что с ним станется? Работает сердце, Санёк. Московские врачи и так, и сяк его проверили. Рубец на стенке небольшой нашли. Аритмию заметили. Но в целом, сказали: сердце у меня для шестидесятишестилетнего мужика работает вполне прилично. Чай, не молодой уже – да ты и сам, Санёк, знаешь, каково это. Но существенных проблем с сердцем не нашли. И так, и эдак меня изучали. Слушали, смотрели, простукивали. Одной только крови на анализы я им чуть ли не ведро отдал.

Дед Женя покачал головой.

– За давлением сказали следить, – сообщил он, – таблетки выписали, три вида. Велели поменьше курить, хоть я вообще не курю. Водку пить запретили – только по праздникам и то: чуть‑чуть. Витаминчики посоветовали кушать и гулять на свежем воздухе. Мазь от ревматизма прописали, чтобы мои старые шарниры не скрипели. Даже пломбы в зубах обновили, чего я никак не ожидал. Видел бы ты, Санёк, какие симпатичные медсестрички за мной ухаживали. Мне бы твои годы… нынешние.

Дед Женя вздохнул, усмехнулся.

Я нахмурился и спросил:

– Что теперь?

– Колени мазать буду, таблетки пить, морковку кушать, – ответил Евгений Викторович.

– А что делать с сердцем?

– Сердце велели беречь. Гимнастикой нагружать и прогулками. В санаторий следующим летом поеду… в «Переделкино». Ромку с собой возьму – академик пообещал. Если доживу, конечно.

– Доживёте, Евгений Викторович, – сказала Надя.

Она сделала глоток из чашки. Дед Женя улыбнулся.

– Теперь‑то… – произнёс он, – нужно: на правнуков хочу взглянуть, понянчиться.

Я заметил, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Увидел, что Надя опустила глаза, будто засмущалась. Постучал по своей чашке ногтем указательного пальца.

Спросил:

– Какое ещё следующее лето, дед? О чём ты говоришь? Ты Ромкин рисунок видел? Твой портрет с датой. Если мне не веришь.

Евгений Викторович вздохнул. Посмотрел на меня теперь уже без ироничного блеска в глазах. Положил ложку на блюдце.