Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 62
«…А я всё гляжу, глаз не отвожу…» – пропел Кобзон.
Володин поднял на меня взгляд, хмыкнул и будто бы шутливо сказал:
– Обещаешь, Медведь?
– Обещаю, – ответил я.
Федя приосанился – верный признак того, что он утратил трезвость.
– Скоро… это когда?
– В следующем месяце, – ответил я.
Володин чуть сощурился.
– Медведь, ты это серьёзно говоришь?
В прихожей скрипнул паркет. Запах табачного дыма усилился. Он почти заглушил запах укропа, который исходил от лежавших в тарелке на столе солёных огурцов. Федя и Надя повернули лица к дверному проёму.
На порог кухни шагнул Мельников. Его глаза радостно блестели, как у ребёнка, который заполучил интересную игрушку. Даня держал в руках фотоаппарат и громоздкую фотовспышку – будто скипетр и державу.
Даня продемонстрировал нам свою ношу и сказал:
– Глядите, что я нашёл. Вещь!
Он повертел фотоаппарат – принадлежавший деду Жене «Зенит‑В». Этот фотоаппарат ещё сегодня перед ужином я видел на полке в серванте, рядом с хрустальной вазой. А вот где Мельников раздобыл вспышку…
Даня посмотрел на меня и сообщил:
– Медведь, тут даже плёнка стоит. Будто специально для нас приготовили. Семь кадров только израсходовано. Товарищи, я предлагаю пофоткаться! Как вам моё предложение?
Мельников улыбнулся, замер в дверном проёме. Из‑за его спины выглянула смущённая Шурка. Мельников, Володин и Семичастных скрестили вопросительные взгляды на моём лице.
Надя посмотрела на вспышку и фотоаппарат – будто прикинула степень исходившей от них угрозы.
Даня указал на меня вспышкой.
– Давай, Медведь, – сказал он. – Вы скоро свалите в свою Москву. Или в Болгарию. Или ещё куда. У нас на память хоть фотки останутся. Начальникам своим их покажем. Когда вы с Надей станете большими московскими шишками.
Он хитро сощурился, стрельнул взглядом в Надю и добавил:
– Тестю фотографию отправите. Чтобы не забыл.
Даня повернулся ко мне, заверил:
– Мой младший братец фотки напечатает. Он раньше в кружке фотолюбителей занимался. Всё клёво будет. Не хуже, чем в фотоателье. Я ему сегодня плёнку отдам. И подзатыльник отвешу для скорости. За выходные Кирюша всё сделает в лучшем виде.
Володин кивнул.
– Медведь, а точно, – сказал он. – Давай? Мы… деду твоему новую плёнку купим. Так ему и передай. А Кирюха нормальные фотки сделает. Да ты и сам знаешь: он нас прошлым летом во время концерта фоткал. Когда ты в свою Москву собирался.
Я усмехнулся.
– Тестю, говорите? Фотографии?
Посмотрел на Надю.
Моя нынешняя жена улыбнулась – скорее вежливо, чем радостно.
– Хорошая идея, – сказал я. – А… давайте.
– Секундочку, – сказал Федя.
Он торопливо наполнил рюмки.
– Выпьем, – предложил он. – Чтобы на фотографиях получились весёлыми.
Фотосессию мы устроили в большой комнате. Мельников без особых проблем настроил технику – чтобы мы лишь поочерёдно нажимали на кнопку спуска затвора: сменяли друг друга в кадре. Меня и Надю взяли в оборот первыми (в знак уважения к моему московскому тестю). Сперва Даня усадил нас на диван – сделал кадр на фоне ковра. Затем он поставил нас около пианино (с которого решительно стащил покрывало). Надя вполне успешно изобразила влюблённую жену: то прижималась к моему плечу виском, то преданно заглядывала мне в глаза. Не сводившая с нас завистливый взгляд Шурка тихо вздыхала и улыбалась.
– … Да обними ты нормально жену, Медведь, – подначивал Мельников. – Для тестя ведь фотку делаем. Подумает ещё, что ты женился по расчету. Отстрелит тебе… лишнюю часть тела. Я бы на его месте так и сделал. Если бы ты обидел мою дочь. А ты сейчас жену обижаешь. Что это за каменная рожа у тебя? Как на Медузу Горгону смотришь. Не на меня смотри! Поверни свою харю к жене. Улыбнись. Шире. Не так. Нормальную улыбку покажи. Вот, уже лучше. За руку её возьми. Нежнее! Не будь медведем, Медведь…
Мельников потребовал, чтобы мы с Надей поцеловались – «для хорошего кадра». Шурка и Федя поддержали Данино требование. Федя даже прокричал: «Горько! Давайте уже!» Я посмотрел Наде в глаза. Заметил в них ироничный блеск и… неуверенность. Прижал жену к себе, вдохнул аромат ландышей. Отметил, как ускоренно забилось сердце – не только у меня в груди. Надино сердцебиение я тоже ощутил – её сердце колотилось чаще моего, точно от испуга. Поцеловал Надю в губы. По‑настоящему. С удовольствием. Ощутил привкус помады. Почувствовал Надин отклик: неумелый, но энергичный. Надя прикрыла глаза. Её пальцы впились в моё плечо.
Справа от меня сработала вспышка, щелкнул затвор фотоаппарата.
– Снято! – сообщил Мельников.
Три секунды спустя он сказал:
– Медведь, хорош уже! Прекращай!
– Даня, не мешай им, – сказала Шурка. – Пусть целуются.
Надины губы дёрнулись, точно моя партнёрша по поцелую улыбнулась.
Я всё же прервал поцелуй, позволил Наде вдохнуть.
Посмотрел ей в глаза и сказал:
– Ни минуты на личное счастье.
– Точно, – ответила Надя.
– Ладно вам жаловаться, – сказал Мельников. – Вы как в первый раз поцеловались. Нацелуетесь ещё. Какие ваши годы. Перед тестем будете выделываться. В Москве. А сейчас у нас другое дело. Вообще‑то. Сотри уже со своей довольной морды помаду, Медведь. Давайте лучше все вместе сфотографируемся. Медведь, позови Ромку. Пусть он нас щёлкнет.
Ромка нам не отказал, хоть он и не любил быть в окружении шумных компаний. Рома сфотографировал нас, сидящими на диване (сидели мы там вчетвером – Мельников улёгся на спинке дивана позади нас). Затем мой младший брат деловито отщёлкал два кадра, когда мы с Володиным держали Мельникова на руках (Даня изображал бревно). Затем Ромка сфотографировался со мной и с Надей (позволил моей жене обнять его за плечи). Затем он позировал рядом со мной и Федей, когда Даня улёгся у наших ног. От вспышек у меня разболелись глаза. Не только у меня: Надя тоже щурилась, словно с трудом фокусировала взгляд.
С Даниного лица не сходила пьяненькая улыбка.
Федя и Шура часто моргали, словно взгляд им застилала пелена.
Только Ромка вёл себя, как обычно. В большой комнате он не задержался. Мой младший брат сбежал оттуда, едва только Мельников сообщил, что мы истратили все кадры.
Даня вынул из фотоаппарата плёнку, показал её мне и сообщил:
– Всё сделаем в лучшем виде, Медведь. Не дрейфь. Московский тесть будет доволен.
– Твоему деду я новую плёнку куплю, – пообещал Володин. – Напомни мне только. В субботу.
Шурка тем временем обнаружила радиолу. Нашла на ней пластинку с песнями Марии Пахоменко. Предложила послушать музыку.
Даня её поддержал.
Но Федя покачал головой и сказал:
– Пахоменко я уже слышал. Там ничего нового: опять «Стоят девчонки». Давайте лучше Медведя послушаем. В прошлый раз, в парке, он нас удивил. Что у них в Москве сейчас поют?
Мельников взглянул на меня и продублировал Федин вопрос:
– Медведь, что у вас в Москве сейчас поют?
Я пожал плечами и ответил:
– Как и везде. Песни Высоцкого.
Мельников взглянул на Шурку – та улыбнулась и заявила:
– Мне нравится Высоцкий.
– Нам нравится Высоцкий, – сказал Даня. – Тащи гитару, Медведь.
Мельников уселся в кресло, усадил Шурку себе на колено. Семичастных смутилась, но повиновалась. Словно этот момент уже не показался ей «неприличным» – после моего и Надиного поцелуя.
Я прогулялся в комнату брата, выпросил у Ромки гитару. Ромка не пожадничал. Заявил, что тоже послушает. Он вернулся вместе со мной в комнату деда Жени, замер около пианино, направил взгляд в пол.
– Удиви нас, Медведь, – потребовал Даня.
Он прижал ладонь к Шуркиному бедру – Семичастных этого будто бы не заметила. Зато заметил Володин: он вздохнул и чуть заметно качнул головой. Я разместился на диване около Нади, заглянул ей в глаза.
Отыграл первые аккорды.