Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 44

Мельников остановился и указал рукой вправо:

— Наши места, — сообщил он. — С десятого по пятнадцатое.

Даня пропустил вперёд Шурку, последовал за ней. Они шли приставными шагами мимо вставших со своих мест людей. Шурка виновато улыбалась, Даня приговаривал: «Пардон, пардон, ещё раз пардон…» Мы с Надей последовали их примеру — тоже изобразили пятившихся по берегу крабов, только молчаливых. Следом за нами это же упражнение выполнил Володин. Люди посматривали на моё лицо снизу вверх; мужчины при этом хмурились — женщины улыбались. Я опустился в кресло — весь наш ряд покачнулся. Мельников сказал: «Потише, Медведь!» Я опустил руки на деревянные подлокотники, с которых уже почти стёрся лак. Рядом со мной уселась Надя — отгородила меня от кресла, куда сел Володин.

— Глянь-ка, Мельник нарисовался, — произнёс у меня за спиной мужской голос. — Стукач ментовский. Какого чёрта он в наш кинотеатр припёрся? Да ещё и с Генкиной бабой.

Я обернулся — увидел между головами девиц с соседнего ряда лица парней, сидевших тремя рядами выше нас.

Один из парней заметил меня, спросил:

— Парни, а это что за здоровяк рядом с Мельниковым?

— Это Медведь, — ответил его сосед. — В десятой школе учился. Серьёзный парень. Бывший боксёр.

— Мы тоже не пальцем деланные, — сказал тот самый парень, который обозвал Даню стукачом (пухлощёкий, с маленькими блестящими поросячьими глазками). — Пацаны, надо будет с ними после кино побеседовать.

В зале погас свет — поросячьи глазки исчезли в полумраке.

К моей руке прикоснулись Надины пальцы.

Я повернулся лицом к экрану. Про себя повторил: «Зиня. Зинчук». Улыбнулся.

Глава 19

Под потолком кинозала застрекотал проектор. На серо-белой простыне экрана передо мной появились первые изображения. Не реклама — сатирический художественный киножурнал «Фитиль». Я видел много выпусков этого киножурнала. Этот я просмотрел будто бы вполглаза: погрузился в размышления. Видел сменявшие друг друга на экране лица и декорации, но так и не погрузился в сюжет — перекраивал в голове свои планы. Настроение и до похода в кинотеатр было неплохим. Теперь же оно стало превосходным. Я накрыл рукой Надину ладонь. Встретился в полумраке с Надей взглядами — одарил жену улыбкой. Заметил, как Надежда вопросительно вскинула брови. Я покачал головой и указал глазами на экран: призвал смотреть киножурнал.

Кресло оказалось тесноватым, ряд в котором я сидел чуть покачивался едва ли не после каждого моего вдоха. Сидевшему по левую руку от меня Мельникову это явно не мешало. Он смотрел на экран, ухмылялся, прижимал ладонью к подлокотнику Шуркину руку. Девицы позади меня печально вздыхали — уже поняли, как им не повезло: моя голова наверняка загораживала им сейчас половину экрана. Обычно сидевшие позади меня люди в кинотеатрах отклонялись друг от друга, словно злейшие враги. Я им сочувствовал — от таких перекошенных поз у них к концу кинопоказа наверняка заболят спины. В полумраке зала то и дело звучали смешки. Люди ёрзали в креслах, покачивали головами, указывали друг другу руками на экран.

Я скосил взгляд на Надю. Отметил, что та улыбалась — но будто бы из вежливости. Развернувшиеся на экране события не приковали к себе её внимание: Надежда часто посматривала по сторонам, словно сидевшие в зале люди интересовали её больше, чем сюжет киножурнала. При этом Надя всё ещё касалась пальцами моего локтя. Другой рукой она накрыла лежавшую у неё на бёдрах сумочку. Окончание прелюдии к фильму не застало её врасплох. Надя и бровью не повела, когда в зале на пару секунд зажги свет. Она лишь снова огляделась, одарила меня улыбкой. На секунду прижалась виском к моему плечу — как любящая жена. Снова выпрямилась, когда на экране появилась надпись: «Центральная киностудия детских и юношеских фильмов имени М. Горького».

Зазвучал маршевый ритм.

Надпись сменилась на другую: «Алина Покровская, Георгий Юматов, Василий Лановой».

— Началось, — отчётливо произнёс сидевший в одном из нижних рядов мужчина.

Я отвлёкся от размышлений и сосредоточил внимание на появлявшихся на экране надписях: «В фильме», «ОФИЦЕРЫ».

Я сразу отметил, что фильм был ещё не раскрашенным — чёрно-белым. Таким он мне всегда нравился больше: казался документально достоверным. Да и не любил я, когда фильмы раскрашивали. Больше раскрашенных фильмов, я не любил только фильмы, переснятые заново: с новыми актёрами и на современный лад. «…Наградить курсанта Алексея Трофимова красными революционными шароварами…» — прозвучали торжественные звуки голоса из висевших по углам зала динамиков. На экране улыбнулся боец Трофимов (которого играл Георгий Юматов). Похожую улыбку я увидел на лице Мельникова — Даня порадовался, словно «революционные» шаровары вручили именно ему. Я невольно подумал: в прошлый раз он в это воскресенье не улыбался.

Надя чуть усилила хватку на моей руке, точно напомнила о своём присутствии. Я накрыл её пальцы левой ладонь. Заметил, что жена отметила этот факт ироничной улыбкой. Но она не отвела взгляда от экрана. Хотя я не сомневался: сейчас она удерживала под визуальным контролем едва ли не половину зрительного зала. Надя снова улыбнулась, когда в начале фильма случилась первая встреча Трофимова с Любой. Сейчас мне эта сцена показалась наивной (как и предшествовавшая ей стычка с бандитами). Но я точно помнил: в первый раз она мне понравилась. Понравилась она тогда и моей будущей первой жене, вместе с которой я в очередной раз пересматривал этот фильм в московском кинотеатре в октябре тысяча девятьсот семьдесят первого года.

«…Капитану Трофимову Ивану Георгиевичу присвоено воинское звание „майор“ досрочно…» — прозвучал из динамиков хорошо поставленный дикторский голос.

По залу прокатились вздохи.

Они тут же стихли, когда заиграла музыка.

«От героев былых времён, — зазвучала песня, — не осталось порой имён…»

— Звание присвоили, а революционные красные шаровары не дали, — сказал Мельников.

Он покачал головой.

Люди в зале зашевелились, заёрзали. Некоторые вставали с мест и будто бы неохотно направлялись к выходу. Другие остались на местах: досматривали фильм и слушали песню. В воздухе отчётливо запахло табачным дымом. Я посмотрел на Надю — мне почудилось: её глаза влажно блеснули. Такой же блеск я увидел и в Шуркиных глазах. На экране Алексей Трофимов под звуки музыки расстреливал из пулемёта басмачей. Затем показали советские танки, лежащего на носилках раненного Ивана Варавву (его играл Василий Лановой). Люба Трофимова шла по заполненному раненными бойцами вагону…

«…Хоть им нет двадцати пяти, — звучала песня, — трудный бой им пришлось пройти…»

Я невольно вспомнил слова деда о том, что многие песни из его прошлой жизни в новой реальности не появились. Невольно порадовался тому, что этот фильм и эта песня уже точно исчезнут.

В зале зажгли свет.

Я зажмурился. Взял Надю за руку.

Надежда посмотрела мне в глаза и спросила:

— Идём?

Я кивнул и скомандовал:

— На выход.

Возле кинотеатра уже зажгли фонари. Небо почти потемнело, хотя у горизонта ещё алели краски заката. Люди группами и по одному шагали в сторону перекрёстка и в направлении автобусной остановки. Звучали громкие голоса и смех, шелестела листва, грохотали по дороге автомобили. В воздух то здесь, то там взлетали облака табачного дыма. Ветер тут же подхватывал их и уносил к покачивавшим ветвями тополям, которые росли вдоль проезжей части. По площади около кинотеатра перекатывались похожие на билеты в кинотеатр обрывки бумаги, скользили по асфальту пока немногочисленные жёлтые листья.

Мельников чиркнул спичкой и закурил. Он тут же отдалился от нас с Надей, чтобы дым не полетел в нашу сторону. Его шевелюра сейчас казалась почти бронзовой, а падавшая на Данино лицо тень спрятала от наших глаз многочисленные веснушки. Шура табачного дыма не испугалась. Она взяла Мельникова под руку, поправила на своём плече лямку сумочки. Семичастных посмотрела на меня чуть воспалёнными глазами, улыбнулась. Федя Володин проводил взглядом группу направившихся к остановке девиц. Надя поправила на груди кофту — она держалась за мой локоть, словно боялась оступиться.