Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 35
Музыка стихла — под звуки аплодисментов мы с Надей прошли к забору, где уже собралась аудитория постарше, потеснившая школьников. Я отвлёкся на то, чтобы пожать руки знакомым парням. Перекинулся с ними парой фраз, представил им свою жену.
Музыкальный вечер продолжился. Мы с Надей присели на лавку у забора — я взглядом отогнал прочь дымивших папиросами мужчин (они были почти трезвыми — почувствовали обещанные моим взглядом неприятности).
Надя взяла меня под руку, прижалась к моему плечу.
Я повернулся к ней и сообщил:
— Это из-за неё сегодня подерутся Даня и Генка Зарубин. Из-за Шурки Семичастных. Зарубин давно уже глаз на Шурку положил. А Мельников с лета за Семичастных ухлёстывает. По-джентельменски. Чтобы не походить на меня. Пока Шурку считали моей невестой — проблем не было. Генка меня всегда побаивался. Да и не только он. Так что сегодня будет дуэль из-за дамы.
«Как всегда мы до ночи стояли с тобой…» — ожили колонки на сцене. Собравшаяся на танцплощадке молодёжь встретила звуки музыки и Фединого голоса радостным возгласами. Я помахал рукой заметившим меня парням (они учились сейчас в местном институте вместе с Мельниковым и Володиным). Заметил брошенные в мою сторону игривые взгляды студенток. Взглянул на музыкантов, которые изображали стройных оловянных солдатиков — не прыгали по сцене, как их коллеги из будущего.
Повернулся к Наде и пояснил:
— Это отложенная дуэль. Так мне сказал Федя Володин. Я встретил его на похоронах моего деда. Сегодня закрытие танцевального сезона в парке. Даню уговорили, чтобы он поберёг руки. Он же музыкант. Потому они с Генкой и тянули с этой дракой до сегодняшнего вечера. Чтобы не сорвать выступление, если вдруг Даня повредит пальцы — мало ли…
Я пожал плечами.
— Федя говорил, что Данька свалил Зарубина с трёх ударов. Тогда, в прошлый раз. Мельников же бывший боксёр. Мы с ним вместе боксом занимались. И вместе бросили. А Генка Зарубин — шпана. Припонтованный, но совершенно несерьёзный товарищ. Даня его и не воспринял всерьёз. Наверное, потому и получил удар ножом. Не ожидал.
«…И я по шпалам, опять по шпалам…» — спел Володин.
— А Шуре кто из них нравится? — спросила Надя.
— Данька, — ответил я.
— Откуда ты знаешь?
Надя снова удостоила меня мимолётного взгляда.
Но тут же сместила акцент своего внимания на танцующих.
— Она сама мне об этом говорила.
— Когда?
— В девяносто третьем. Когда ухаживала за мной в больнице.
Надя уточнила:
— В девяносто третьем — это…
— В тысяча девятьсот девяносто третьем году, — пояснил я. — В Санкт-Петербурге. То есть… в нынешнем Ленинграде. Мы с ней тогда встретились. Случайно. В больнице. Она там работала. А меня там латали.
— Латали?
Я развёл руками.
Сообщил:
— Подрался с нехорошими людьми. Из-за разногласия в толковании трудов блаженного Августина. Парни попались злыми. Безбашенными. Отправили меня в больницу почти на месяц.
— Тебя?
Я услышал в Надином голосе сомнения.
«…А вокруг тишина, а вокруг ни души…»
Надя подняла на меня взгляд.
— Меня, Наденька. Меня. Знаешь, в чём проблема таких больших и сильных парней, как я? В том, что мы не дерёмся на дуэлях. Я всегда завидовал по этому поводу Даньке и Феде. Потому что в поединках один на один я почти не участвовал. Кто в здравом уме решится на пацанскую дуэль с Медведем? Я таких идиотов не встречал. Ну, или… встретил только пару раз.
Я усмехнулся и сообщил:
— Хотя дрался я не однажды. И часто оказывался битым. Серьёзно. Потому что выясняли со мной отношения не один на один — бросались на меня стаями, да ещё и с дубинами в руках. Как тогда, в девяносто третьем. Я тогда вырубил борца-вольника, который зашёл мне в ноги. Двум или трём сломал челюсти. А потом схлопотал битой по голове. Смутно помню, что было дальше.
Я потёр рукой затылок, словно вновь почувствовал боль.
«…Только хочется петь и бежать, и лететь…» — пел Володин.
Надя сказала:
— Битой?
— Бейсбольной битой. Это такая здоровенная дубина.
Я развёл руками — будто рыбак, который похвастался уловом.
— Удобная дубина, — пояснил я. — Для выяснения отношений с Медведем.
Я усмехнулся и сообщил:
— Удивляюсь, как меня тогда не превратили в фарш. Повезло, наверное. Да и… спасибо врачам. Собрали меня, как конструктор. Даже рожу почти вернули к прежнему виду. Разве что стала немного страшнее. На лице остались парочка вмятин и небольших шрамов. Но это ерунда. Шрамы украшают мужчину. Женщин они не отпугивали. Даже наоборот: привлекали.
Я приосанился.
Надежда качнула головой.
— И… что Шура? — спросила она.
«…Завтра снова с любимой до звёзд простою…» — сообщил Володин.
— Шура ухаживала за мной. Тогда, в больнице. Работала там. Часто приходила в мою палату. Мы с ней беседовали. О жизни. О прошлом. О наших с ней не сложившихся отношениях не говорили. Но вспоминали о Даньке. Тогда Шура мне и призналась, что он ей нравился. Жалела, что так и не ответила ему взаимность. Потому что после наших с ней отношений… дула на воду.
Я посмотрел на Надю сверху вниз и сообщил:
— Она тогда, кстати, не замужем была. Два брака, как и у меня к тому времени. Оба неудачные.
Я посмотрел на сцену, где построились в ряд наряженные в строгие костюмы гитаристы.
Сообщил:
— Мельников тоже не подарок. Но в плане морального разложения ему до меня очень и очень далеко. Даже до того меня, каким я был летом семьдесят первого года. И он не сволочь. Как те мужья, которые были у Шурки в прошлый раз. Она мне о них многое рассказала. Пока я лежал завёрнутым в гипс и справлял нужду в утку. Которую она же под меня и подкладывала.
«…Уж я по шпалам, опять по шпалам…» — спел Володин.
Надя спросила:
— Что было потом? Когда тебя выписали из больницы?
— Между мной и Шуркой?
— Да.
— Ничего. Я вернулся к работе. И к прежнему веселью. А Шурка…
Я пожал плечами.
— Я её после того случая больше ни разу не видел. Большой город, много работы и много ежедневных забот. В девяносто седьмом я снова оказался на больничной койке. В той же больнице. Но Шурка там уже не работала. Уехала из города, или просто сменила место работы — мне об этом не сказали. Мы с ней больше не встретились. Хотя я о ней вспоминал — в последние годы.
— Жалел, что вы расстались?
Я покачал головой.
Сказал:
— Я вообще редко о чём-либо жалею. Потому что обычно поступал так, как считал правильным. У меня свои понятия о том, что такое «хорошо» и «плохо». Я их придерживался и придерживаюсь. Вот только с возрастом я эти понятия пересмотрел. Отчасти. Я ведь добился почти всего, о чём мечтал в юности. Но мне не понравился финал: то, к чему эти достижения привели.
— Так ты жалеешь, что расстался с этой Шурой? — спросила она.
Я покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Она хорошая девчонка. Но…
Я замолчал.
— Но, что?
— Не представлял и не представляю её своей женой, — признался я.
— Ты же сказал, что она хорошая.
— Говорю это снова: она замечательный человек и красивая женщина. Пусть на ней Мельников женится…
Я указал рукой на сцену, где только что завершили очередную музыкальную композицию Володин и братья Мельниковы.
По танцплощадке снова прокатилась волна восторженных возгласов и аплодисментов. Парни и девчонки повернули лица в сторону музыкантов — с явным нетерпением дожидались продолжения концерта.
— … Всем от этого будет только хорошо. Даня в Шурку давно влюблён. Шурке он нравится. Наплодят рыжеволосых детишек. Мир от этого станет лучше, я уверен. Такое изменение в будущем мне бы точно понравилось. На безопасность страны оно бы не повлияло. Но и не навредило бы это самой «безопасности». Поэтому… почему бы и нет? Осталось только Генку Зарубина вразумить.
Я повертел головой.
Сказал:
— Вон и он, кстати. Видишь того паренька, что курит у входа на танцплощадку?