Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 3

Я отвёл взгляд от лица деда, посмотрел за окно — на ярко-голубое небо. Солнечный свет снова померк, точно убоялся моего мрачноватого рассказа. Я говорил тихо, отвечал на заданные дедом вопросы. Невольно вспомнил ту улыбку, которой меня вчера встретил мой младший брат Ромка. Папа и мама в этой жизни просто помолодели. А вот Ромка вообще превратился в нескладного одиннадцатилетнего школьника, в пионера. Сегодня утром я проснулся по сигналу будильника. Понаблюдал за тем, как мой младший брат перед походом в школу повязал себе на шею красный галстук. Проводил Ромку до школы — до той самой, где много лет назад учился и я. После похорон деда я в Красношахтинский больше не приезжал. Ромкины вещи отец перевёз в Тольятти без меня. Поэтому город для меня совсем не изменился: остался тем же, каким я его и помнил с детства.

— … Вот как-то так, дед, — завершил я свой краткий рассказ.

Дед Женя в очередной раз хмыкнул и заявил:

— Да, уж. Хорошего мало. Не таким я представлял будущее.

Евгений Викторович взял в руку чашку. Заметил, что та пуста — снова нахмурился и стукнул чашкой по столешнице (звякнула в чашке ложка). Дед Женя потёр подбородок, задумчиво посмотрел поверх моей головы.

— Точно таким же будущее уже не будет, — сказал я. — Уж точно: не для нашей семьи. Ромка в Тольятти не поедет. Даже если ты… мы с ним останемся тут вдвоём. Это я тебе, дед, гарантирую.

Евгений Викторович решительно тряхнул головой и сказал:

— Таким не будет.

Он опёрся ладонями о столешницу. Стол пошатнулся под его немалым весом, натужно скрипнул. Дед Женя встал на ноги. Привычным движением рук заправил белую майку в синие тренировочные штаны. Я улыбнулся. Отметил, что в той, в прошлой жизни, после шестидесяти лет я сутулился вот точно так же, как и дед Женя сейчас. Дед словно услышал мои слова: выпрямил спину, расправил плечи. Ростом он был чуть пониже меня: примерно метр и девяносто сантиметром. Да и в плечах поуже. Но всё равно выглядел здоровяком даже в свои шестьдесят шесть лет. Евгений Викторович задел моё лицо взглядом (он по-прежнему хмурился). Шаркнул тапками по полу — направился в прихожую. Я уделил внимание остывшему чаю: сладкому — сейчас я не сидел на диете, да и с сахаром у меня в крови было всё в порядке. Услышал, как дед остановился в прихожей и покрутил диск на телефонном аппарате.

«Неужто скорую мне вызовет? — подумал я. — Лечить от белой горячки будут?»

Я обернулся.

Увидел стоявшего спиной ко мне деда.

Евгений Викторович поднёс телефонную трубку к голове, громко и чётко произнёс:

— Пророк проснулся. Жду.

Глава 2

Дед Женя почти беззвучно опустил телефонную трубку на рычаг. Развернулся на месте — под ногами у него скрипнул паркет. Дед направился в одну из комнат. Я услышал шарканье его шагов. Шаги стихли. Скрипнули дверные петли шкафа — в комнате деда. В кухне будто бы притушили свет: солнце за окном снова очутилось за тучей. Я опустил на стол чашку, мысленно повторил слова деда Жени: «Пророк проснулся. Жду». На вызов санитаров из психоневрологического диспансера дедов короткий монолог не походил. Не прозвучал он и как вызов скорой помощи, милиции или пожарных. Сердце в моей груди забилось чаще, словно дедов звонок меня встревожил. Я вновь услышал скрип паркета и шарканье шагов.

Дед появился из-за поворота. Он нёс в руке пухлый чёрный конверт от фотобумаги. Дед прошагал мимо меня к своему месту около окна. Уселся на табурет и посмотрел мне в лицо.

Вновь выглянуло солнце — у деда Жени на висках блеснули капли пота.

Я спросил:

— Кому ты позвонил, дед?

— В КГБ.

— Куда⁈

Я вскинул брови и усмехнулся.

Но тут же погасил улыбку: лицо деда Жени осталось серьёзным.

— Я позвонил в Комитет государственной безопасности СССР, внук, — сообщил Евгений Викторович. — На номер экстренной связи. Моё сообщение приняли. Думаю, что скоро к нам явятся гости. Вряд ли сегодня. Сомневаюсь, что мой вызов передадут городскому отделу или даже районному отделению. Скорее всего, к нам явятся из Москвы. Думаю, что завтра.

— Ты шутишь, дед?

Дед Женя покачал головой — его волосы вновь засеребрились в солнечном свете.

— Никаких шуток, внук, — ответил Евгений Викторович. — С такими вещами не шутят. Мне сейчас совсем не весело. После того, что ты мне рассказал. Советский Союз исчезнет через двадцать лет. Что в этом может быть смешного? Вы продадите нашу страну американцам за жвачку и пепси. Тут если смеяться, то только над вашей глупостью. Космическую программу развалили…

Дед замолчал, нахмурил брови.

— Плохо мы вас воспитали, — сказал он. — Обрадовались, что победили в войне. Расслабились от сытой жизни. Не поняли, что сытой эта жизнь кажется только нам, прошедшим через голод военных лет. А вам, оказывается, жвачки и модных заграничных штанов не хватало. Продали всё, что мы для вас с таким трудом построили: как индейцы — за пёстрые одеяла и стеклянные бусы.

Евгений Викторович замолчал, перевёл дыхание.

— Партия вам помешала? — спросил дед. — Ленинские идеи о равенстве и братстве вам не понравились? Так а чем вы их заменили? Чем? Говорящими головами, сидящими на зарплате у иностранных богатеев? Как батраки работаете за подачки капиталистов? Лучше вам без нашей Коммунистической партии стало? Коммунисты вам больше жить не мешают? Вы счастливы?

Дед Женя стукнул кулаком по столу: несильно — звякнули чашки и сахарница, задрожали на стенах солнечные зайчики.

Я пожал плечами.

— По-разному, дед. Кто-то счастлив. Кто-то — нет.

Евгений Викторович махнул рукой.

— Это понятно, Санёк, — сказал он. — Хоть с Коммунистической партией, хоть без неё… люди всё те же будут. Кто бы ни стоял у руля страны. Всегда найдутся рвачи и шкурники. Во все времена. Продадут всех и вся за мешок печенья и бочку варенья. Во власть рвутся. Не чтобы работать — чтобы карманы свои набить. Им всё равно, кем называться: хоть коммунистами, хоть… демократами.

Дед Женя скривился, точно раскусил жгучий перец.

Он посмотрел мне в глаза и сообщил:

— Я ведь поверил в твой рассказ, Санёк. Даже не сомневайся в этом. Жаль, конечно, что мне недолго осталось. Сердце… что тут поделаешь. А брата ты береги. Хороший он парень, хоть и чудной. Талантливый очень: красиво рисует. Я иногда диву даюсь: как он сам этому научился? Не было у нас в роду художников. Да и у мамки твоей тоже: крестьяне были, кузнецы — не художники.

Евгений Викторович вздохнул и заявил:

— Хорошая у тебя мамка, Санёк. Сразу мне понравилась. Умница. И крепкая. Вон, каких орлов родила. С ней порода Медведевых не обмельчает. Ты вон… даже больше меня вымахал. И папку своего перерос. Ромка тоже здоровенным парнем будет. Но только его сила не в мышцах — в таланте. Береги его, Санёк. Он у нас не такой, как все — особенный. Умный при этом, пусть и необычный.

Дед женя вытряхнул из чёрного конверта на стол пачку чёрно-белых фотографий. Порылся в них — вынул из этой пачки одну и протянул мне. Фотокопия Ромкиного рисунка (рисунки брата я не спутал бы ни с чьими другими): портрет деда Жени.

Евгений Викторович на Ромкином рисунке выглядел серьёзным и слегка уставшим. Солидно одетый — на пиджаке красовались орденские планки. Взгляд твёрдый, внимательный — Ромка мастерски передал настроение натурщика.

— Хороший портрет, дед, — сказал я.

— Хороший, — ответил Евгений Викторович. — Сгодится для надгробия. Это рисунок из Ромкиной «запретной» папки. Знаешь о такой? Туда твой брат складывает только портреты. Да и то, не все. Трогать её никому нельзя. Иначе… скандал будет.

Дед Женя усмехнулся.

— Потому я и сфотографировал эти рисунки, — сказал он. — Чтобы лишний раз к той папке не прикоснуться. Качество фотографий получилось неплохое. Видно всё, что нужно. Ты тоже увидишь, если постараешься. Особенно, с моей подсказки.

Дед подался вперёд: склонился над столом.

Он показал на свой портрет и потребовал: